Книга Художник, страница 46 – Джек Тодд

— Мне все равно, Аманда. – Не способный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по поверхности пальцами. Меня здорово подташнивает от его пресности. Ему не хватает искры. – Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие, как ты, даром не нужны. Но вести себя прилично изволь – тебя, в конце концов, еще замуж потом выдавать.

— Жду не дождусь этого представления. – И на этот раз на моих губах играет противная ухмылка.

Отец не понимает каламбура и ни на мгновение не меняется в лице. Я разочарованно вздыхаю и поднимаюсь из-за стола, прихватывая с собой телефон.

— И не вздумай все испортить, Аманда.

Если и есть что-то, в чем я, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы все портить. И я наверняка оправдаю худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.

А я – нет. И он сам приложил к этому руку.

05/1995

You are losing your mind

And it makes you sick a sickened soul

And your world is going under

Like you never existed in this world at all

Combichrist – They

Когда-нибудь родители умолкнут. Со стороны гостиной снова доносится шум: мать кричит и бьет посуду, грохочет мебелью, а вслед за ней повышает голос отец. Но когда-нибудь они замолкнут, я знаю. Крепко сжимаю в руках карандаш и намечаю на бумаге человеческую фигуру: руки, ноги, голову, но толстые линии выглядят грязно и неаккуратно, и я недовольно кусаю нижнюю губу.

Рисование больше не приносит удовольствия. Не помогает успокоиться, не позволяет отвлечься от криков. Еще немного, и родители разойдутся в разные стороны: мать уйдет из дома, как делает всегда, а я останусь один на один с отцом. С этим противным пропитым уродом, которому хочется вонзить карандаш в глаз. Однажды я даже попытался, но что может сделать тринадцатилетний подросток здоровенному амбалу? Рядом с ним я выгляжу просто смешно. Как тонкая фигура с рисунка – только руки у меня еще не переломаны, а шею не пересекает косая линия.

Судя по звукам, отец толкнул в сторону матери диван. Я качаю головой, поднимаюсь с пола и отбрасываю в сторону альбом: нужно смыться из дома раньше, чем кто-нибудь спохватится. Пересидеть в подвале или у соседей – у Симмонсов, кошка которых совсем недавно умерла. Задохнулась, а перед этим показала мне, почему люди так упиваются силой. Я пока еще не того уровня, но кое-что все-таки понял: можно быть слабым и незаметным, но достаточно сообразительным, чтобы другие подчинялись. Слушались и делали ровно то, чего хочется мне.

С родителями такой фокус пока не работает. Но только пока. Осторожно, не создавая лишнего шума, крадусь к входной двери, однако не успеваю пройти всего пару шагов: мать ураганом проносится мимо, а ей вслед летит початая бутылка. Разбивается о голую бетонную стену, пиво стекает по ней вонючим пятном. Таким же уродливым, как десятки других – от алкоголя, крови и блевотины. Наш дом выглядит как клоповник, и оттого свалить отсюда хочется еще сильнее.

Только никуда уже не деться. Раз мать вышла за дверь, значит, отцу понадобится новая груша для битья. И кричать на меня он не станет: знает, что я никогда не отвечу. Шаг, второй, третий, и когда я кладу ладонь на дверную ручку, отец бесцеремонно хватает меня за плечо. Болезненно.