Книга Художник, страница 49 – Джек Тодд

— Чего ж тогда не прикончишь? – ухмыляюсь я, сам того не ожидая. – Это решило бы все твои проблемы.

Да и мои, честно говоря, тоже. Но я умирать не планирую – когда-нибудь обыграю родителей в их же игре. Выясню, что делает глаза матери такими яркими и как может простая предательница обладать таким взглядом. Почему она особенная. Может, с ней стоит играть по правилам отца? Только для этого нужно повзрослеть: набраться сил и заткнуть амбала, перехитрить мать и запереть ее дома.

Или вызвать полицию.

— Размечтался, – смеется отец. – И что тогда предлагаешь делать? Гоняться за твоей мамашей по всему городу?

— Силенок не хватит. – Я не спрашиваю, а констатирую факт, и в голосе не слышно ни злости, ни недовольства: тон у меня совершенно бесцветный.

В пустых глазах отца вспыхивает злость, он одним движением прижимает раскаленную докрасна ложку к моему искалеченному запястью и улыбается самой отвратительной улыбкой. И до чего же он сейчас довольный, как мальчишка Симмонсов, когда родители подарили ему на Рождество велосипед. Тот катался на нем целый час, прежде чем наехал на яму и свалился носом на асфальтовую дорожку, а потом расплакался.

В отличие от соседского мальчишки, я не ною. Коротко выдыхаю от боли, но стискиваю руки в кулаки и сжимаю зубы. Отцу только и надо, чтобы я поддался и показал, насколько слаб. Я изучил его вдоль и поперек, и этого достаточно, чтобы потерпеть еще немного, а потом нанести удар. И пусть отец не задохнется от боли, на его руках не останется уродливых волдырей, не треснут от удара его ребра и не вырастет на лбу шишка, но он сломается. Рано или поздно.

Заткнется и не сумеет и пальцем меня тронуть.

Из кухни и гостиной в нашем доме сегодня не доносятся крики, потому что моя мать, Офелия, уже два часа как ушла к соседям. Безутешная жена неблагополучного, ненормального мужа, в глазах мистера и миссис Симмонс она едва ли не героиня, но за ее героизмом стоит мрачный, тут и там покрытый шрамами и ссадинами сын. Я. Всегда такой спокойный и безразличный, со взглядом загнанного зверя, но удивительно правильный – любой на улице скажет, что я прислушиваюсь к матери и уделяю большую часть времени учебе. Читаю, рисую и играю на скрипке, даже когда пальцы сводит от боли.

Этой ночью мать и не думает возвращаться домой. Знает, что ее там ждет: недовольная рожа мужа и побитый, загнанный в угол сын. Но она ошибается. Утром, когда она наконец приходит, ее ждет отряд полиции во главе со мной, умиротворенным, тихим. И при виде моих небрежно перевязанных бинтами рук, при виде запекшейся крови на лбу и пустого, безразличного взгляда у матери, наверное, сжимается сердце.

Может быть, нам стоит поменять что-нибудь в своей жизни. Может быть, мы сумеем все наладить и стать нормальной семьей. Ведь и она, и отец когда-то любили друг друга. Но когда она просит офицера не арестовывать мужа, в ее голове, наверное, что-то щелкает. Что-то невероятно глупое.

— Мы все равно заберем его в участок, мэм, – говорит офицер, качая головой. – Составим протокол, может, помаринуем вашего мужа сутки-другие, чтобы в себя пришел. А дальше уже сами будете решать, только не с нами. Так издеваться над ребенком – это не шутки, и разбираться тут будет социальная служба. И то, что сын ваш сам пришел в участок, чести вам не делает, мэм.