Книга Художник, страница 45 – Джек Тодд

Ни одна песня не подходит под настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, я вспоминаю о чудесных красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.

— Парень. – В моем ответе нет конкретики.

Я не смогу объяснить, даже если и захочу. «Серийный убийца, которого вытащили из тюрьмы на твои же деньги», – так я скажу? Нет, конечно же нет.

— Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться. – Глупые смешки срываются с губ между словами. Встречаться. Мы с монстром не начинали встречаться, наши отношения не имеют ничего общего с романтическими. Не знаю, как называется происходящее между нами. Болезнью? – Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да меня там никто терпеть не мог, только избивали и в шкафчик запихивали. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.

В голосе явно сквозит детская обида. Я помню очень многое из того, что стоило бы забыть, и грехи отца отложились в памяти почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырех и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую я не смогу никогда.

«Сделай мне больно. Еще больнее». – Как же забавно, что иногда я прошу об этом сама. К счастью, не отца.

— Не говори глупостей. – Он наступает на те же грабли: отмахивается от меня. Не видит проблемы: наверняка свято верит, что все они только у меня в голове. О, он даже не догадывается, что в ней происходит. – Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего восемнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.

В других людях! Мне уже так смешно, что я не могу держаться и хохочу в голос, запрокидывая голову. Мы с отцом живем в разных мирах, боже мой. Смех мой стихает так же резко, как и начался.

— Тридцать два, – зачем-то поправляю я.

— Не верю, что доктор Браун могла посчитать это улучшением, – бросает он с отвращением. Его тошнит от меня не меньше, чем от монстра. В памяти всплывают предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да, глупо отрицать, я тоже тот еще монстр. – И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла еще до таких отношений.

Запреты отца, конечно, веселят, но я больше не смеюсь. Он не обращает внимания, сколько раз и куда я ухожу из дома, но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, я ведь позволяю себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Я закатываю глаза.

«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях». – Слова монстра вспоминаются внезапно. Хочется вернуться в прошлое и встать перед ним на колени назло отцу. Жаль, не получится.

— Каких – таких? – интересуюсь я, лениво растягивая слова. Улыбаюсь дурно и неприятно. – И что ты собрался мне запрещать, если это мое последнее лето дома? Университет уже давно принял документы, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоем поганом доме.

Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит мне – отец неустанно напоминает об этом каждый раз, когда я покрываю стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят меня с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от моего желания рисовать, но я уже поступила на художественный факультет и буду писать картины столько, сколько вздумается. Пусть и самые обычные.