Книга Когда родилась луна, страница 37 – Сара А. Паркер

Он не слышит песен стихий.

Может быть, от этих жевательных конфет все-таки болит живот, потому что мне уже не очень хорошо…

Не думаю, что брат вернется домой из Незерина.

Захлопнув дверь «Изогнутого пера», я устремляюсь на запад по шумному Рву, теперь забитому торговыми повозками: фейри стекаются сюда, чтобы получить самые дешевые бушели овощей, которые могут выменять. По дороге домой я планировала зайти в свою любимую лавку, чтобы полакомиться пирожным с кремом из золы, но после того, как мне в глотку запихнули пурпурное дерьмо Серим, желание есть пропало.

Хор панических вздохов заставляет меня остановиться, оглядеться по сторонам, а затем поднять глаза вверх, куда смотрят остальные.

Пульс учащается при виде взрослого молтенмау, который летит так низко, что своими массивными когтями срывает баллисту^[7] со стены. Порыв ветра обрушивается на меня, едва не сбивая с ног, со всей мощью взмаха его великолепных крыльев.

Расправив грудь, он вытягивает шею, разевает пасть и окрашивает небо шлейфом пламени, которое заливает Ров жаром и превращает снег в слякоть.

Народ с криками бросается в укрытие под небесными мостами, которые, по правде говоря, совершенно бесполезны. Если бы это чудовище решило повернуть голову и сжечь нас – сомневаюсь, что хоть что-то могло бы его остановить.

Драконье пламя не подчиняется законам природы: речь Игноса не может помешать ему обжечь кожу, расплавить плоть и кости.

Разрушить города.

Управлять драконьим пламенем может только Дага-Мурк – тот, кто настолько связан со своим драконом, что подчиняет его силу и огонь. Хотя эта связь – скорее миф, чем реальность.

Зверь движется к Колизею, зажатому между стенами, как жуткая, покрытая кровью корона.

— Творцы, – бормочу я, наблюдая за тем, как молтенмау лениво кружит над массивным сооружением.

Звон колокола, возвещающего о времени кормежки, проникает до самых костей, и в толпе воцаряется гнетущая тишина, а воздух наполняется неистовым хлопаньем крыльев. Со всех сторон слетаются молтенмау, устремляясь за бесплатной едой и заполняя небо буйством хищных движений. Их острые пасти устремляются в сторону Колизея, словно град стрел.

Они сталкиваются, огрызаясь друг на друга, полосуя когтями, рассыпая яркие перья, – сражаясь за того, кто в данный момент привязан к столбу внутри сооружения.

Душераздирающий крик, за которым следует леденящий кровь вопль боли, эхом разносится по безмолвному Рву, будто кто-то заставил Клод заглушить все звуки, просто чтобы поиздеваться. Чтобы напомнить нам о страшной участи тех, кто противостоит короне.

У меня трясутся руки от нахлынувшей ярости, пальцы путаются в складках платья, сжимая плотный материал в кулаках.

Я бы сейчас стояла там, на зрительских трибунах, и требовала крови, если бы тот, кого скормили зверям, был чудовищем вроде Тарика Релакена. Но это не так.

Это никогда не бывает так.

Они такие же, как я: пойманные на том, что маскировались под пустых. Это фейри, выступающие против короля, или родители одаренных детей, которые пытаются уберечь своих малышей от мучительного процесса отбора, через который им придется пройти. От бритья наголо. От прокалывания. От того, что их вырвут из родного дома, оставив взамен ведро кровавика – благодарность короны за их большой вклад в растущее ополчение Сумрака.