Книга Когда родилась луна, страница 173 – Сара А. Паркер

— Я Пирок.

— Рейв. Хотя, подозреваю, ты это уже знаешь.

— Верно. – Он протягивает мне левую руку, указательный и средний пальцы вытянуты, остальные согнуты. Я хмурюсь, смотрю ему в глаза, затем снова на его руку, прежде чем повторить движение, и наши пальцы встречаются.

Он улыбается мне настолько беспечно, что это заразительно.

— Вот так.

Я смотрю вниз, пока мы спускаемся по лестнице среди каменных зданий, покрытых большими чернильными цветами, которые понравились бы Эсси.

Сердце в моей груди болит, и я потираю ее.

— Итак, Рейв, в каком магазине ты надеялась толкнуть этот подсвечник?

— В «Изогнутом пере». Если у вас есть такой.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Есть.

Мои глаза расширяются.

— Он так и называется? «Изогнутое перо»?

— Пергамент, закладные и все для руни, – говорит он, и облегчение разливается во мне, ударяясь о ребра.

Облегчая мои шаги.

Я знала, что они есть в других городах, просто не была уверена, что так далеко на севере. Это мой счастливый дей.

— Тебе нужен клинок?

— Да.

Множество клинков с острыми лезвиями, достаточно заточенными, чтобы проткнуть все важные части тела Рекка.

Медленно.

Болезненно.

— А потом мне нужен сладкий напиток и хороший вид, – говорю я ему, перекладывая ручки сумки так, чтобы они лежали у меня на плече, подавляя желание поцарапать кожу у ногтей, где начинает немного саднить.

— Выпивка звучит как лучшая часть плана. Какой вид ты предпочитаешь?

— Лучший, какой только можно найти.

Это большой город. Думаю, если у меня будет достаточно широкий обзор, я в конце концов выясню, где находится городской вольер, не заставляя никого распускать язык. Тогда я буду знать, куда мне нужно идти, когда я обменяю золотой подсвечник на смертоносное количество оружия, а сумку набью теми хрустящими черными фруктами, которые ела Вейя.

Передо мной.

Кусочек за хрустящим, сочным кусочком.

Рот наполняется слюной…

Если я улечу отсюда, так и не попробовав этот фрукт, я никогда себе этого не прощу.

Аврора уже склоняется к западу, пока мы идем между округлыми зданиями цвета обожженной глины. Из земли поднимаются вазы, в которых растут кустарники, деревья и лианы, обвивающие, кажется, весь благоденствующий город, на углах сидят уличные музыканты, наигрывающие мелодии на медных флейтах.

Мы проталкиваемся сквозь толпу фейри, одетых в ткани, которые драпируются и облегают их тела, словно искусно надетая вуаль, и я не могу не задаться вопросом, все ли в Домме носят одинаковую одежду коричневого, черного или ржавого цвета, просто по-разному: булавка здесь, зажим там, медный пояс, подчеркивающий талию.

Похоже на то.

Пергаментные жаворонки порхают в воздухе над нашими головами, ныряя в протянутые руки улыбающихся, смеющихся жителей. Никто не выглядит голодным или бездомным, ни у кого нет клипов на ушах. По крайней мере, я этого не вижу.

— Похоже, народу нравится жить здесь, – размышляю я, наблюдая, как двое малышей бегают друг за другом. Их заливистый смех звучит как самые красивые ноты. Двое взрослых – я полагаю, их родители, – наблюдают за нами из-под изогнутого дерева, облизывая кусочки чего-то кремового, что лежит в свернутых черных конусах. – Это мило.

Я не могла ошибиться сильнее в отношении этого города.

Пирок искоса смотрит на меня.