Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 112 – Ира Орлова, Виктория Ким

Я слушаю его, и с каждым словом что-то внутри откликается — не болью, а усталой памятью. Это уже было, и я всё это пережила, но всё равно щемит. Вспоминается та ночь: он включил пустой чайник, тот начал дымиться, а я смеялась, не могла остановиться. Соня сопела в кроватке, и тогда мы были по-настоящему счастливы — тихо, просто, без вопросов. Только потом это счастье стало трещать по швам, медленно и незаметно, пока не развалилось совсем.

И вот я уже смотрю, как он уходит — молча, без попыток что-то объяснить, просто берёт свою сумку и исчезает. Хлопает дверь, и всё. Остаётся тишина и пустое место, где он был. Вспоминаю себя — без сна, с тряпкой в руках в подъезде, с мешками под глазами после трёх часов сна, с Соней, кричащей в своей очередной истерике. Я держу её за руки, чтобы не поранила ни себя, ни меня. И в этот момент я выдыхаю — глубоко, будто из самого дна, и понимаю, что больше не могу плакать. Глаза щиплет, но я сдерживаюсь. Потому что впервые вижу всё ясно. Без оправданий. Без надежд. Просто — как есть. И это, наконец, даёт мне покой.

— Ты живёшь здесь, Серёж, потому что тебе просто некуда пойти. Пока не решим, что с квартирой, разводом, всеми этими бумажками, которые я даже открывать не хочу, — говорю я. Голос у меня ровный, даже твёрдый, хотя внутри всё натянуто до предела. — Но ты каждый день передо мной. Сидишь по утрам в этой своей старой футболке, кашляешь по ночам так, что я просыпаюсь и лежу, глядя в потолок. Лезешь в холодильник и берёшь тот же йогурт, что и Дима. И каждый раз я думаю: может, я зря всё это? Может, я просто устала, обозлилась, запуталась? Но потом я вспоминаю, как мыла подъезды, чтобы у детей был ужин. Как сидела с Соней, когда ей ставили уколы, и медсестра просила держать крепче, а у меня руки тряслись. А ты в это время был с Мариной, покупал игрушки её сыну. Как будто нас не было. Как будто мы — просто неудобная глава, которую можно пролистнуть.

Я смотрю на него и говорю без истерики:

— Я злилась на тебя. Но сильнее — на себя. За то, что не вычеркнула тебя из нашей жизни сразу. За то, что позволила вернуться. Потому что боялась. Боялась, что дети не справятся. А сегодня Дима показал мне, что это больше не работает. Что я не хочу этого — ни твоих шагов по коридору, ни этой тишины между нами.

Делаю паузу. Смотрю ему прямо в лицо.

— Ты можешь быть отцом своим детям. Но мужем мне — больше нет.

Он опускает голову. Сидит молча, взгляд в стол. Руки сжимает в кулаки, костяшки белеют, потом разжимает, пальцы дрожат слегка, как будто он слишком долго все держал внутри себя, и оно начало просачиваться наружу.

Сергей пытается заговорить, но сначала просто выдыхает — коротко, тяжело, будто не воздух выпускает, а что-то, что жгло его изнутри. Потом всё-таки говорит — неуверенно, с паузами, но без слёз, без жалости к себе.

— Помню, как мы гуляли в парке, когда Маша ещё была у тебя в животе. Ты ела мороженое, уронила каплю на то синее платье — помнишь, с цветами? Я тогда салфеткой вытирал и говорил, что буду хорошим отцом. Не как мой. Хотел быть лучше. А стал хуже.

Он отводит взгляд, говорит тише:

— Эти дни я жил здесь, спал на диване, слушал, как ты по ночам работаешь, как с Соней тихо разговариваешь, и каждый раз думал — может, передумаешь. Может, я ещё что-то значу. Но ты права. Я всё разрушил. Я видел, как ты утром встаёшь — уставшая, с мешками под глазами, как Дима молчит, отворачивается от тебя, и всё время думал: это из-за меня. Я не могу больше прикидываться, будто мы всё ещё вместе. Я приму любое твое решение.