Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 110 – Ира Орлова, Виктория Ким

Ужин заканчивается в тишине, Маша обнимает Нину, шепчет: «Не уезжай, бабуль», а Сергей молча убирает осколки, будто это может что-то исправить. Я смотрю на закрытую дверь Диминой комнаты и думаю, что этой боли уже никогда не забыть ни мне, ни детям. Нас не склеить. У каждого в душе боль и рана, которая всю жизнь будет давать о себе знать.

Все уходят с кухни, оставляя за собой тишину. Нина Петровна надевает пальто, завязывает свой красный шарф с привычной резкостью и смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но передумывает.

— Мира, я поехала, — говорит она, голос усталый. — Серёжа отвезёт. Ты держись тут, и подумай о себе, слышишь? Не только о детях.

Я киваю, обнимаю её, чувствуя тепло её рук через толстую шерсть пальто, и шепчу:

— Спасибо, Нина Петровна.

Она отстраняется чуть-чуть, держит меня за плечи, смотрит в глаза, и голос её становится мягче.

— Мира, ты меня послушай, — говорит она тихо, почти шёпотом, чтобы дети не услышали. — Я знаю, как тебе тяжело. Но ты не молчи, если что — звони мне, хоть ночью, хоть утром. Я приеду, разберёмся. Ты не одна, поняла?

— Поняла, — отвечаю я, и голос дрожит, несмотря на то, что я пытаюсь держаться. — Спасибо, правда. Я… я подумаю обо всём, что вы сказали.

— Вот и думай, — кивает она, похлопывая меня по руке, как будто ставит точку. — А теперь иди, отдыхай. Ты бледная, как простыня, сил-то у тебя сколько осталось?

— Немного, — выдавливаю я с улыбкой, слабой, но искренней. — Но я справлюсь. Спокойной ночи, Нина Петровна.

— Спокойной, девочка моя, — говорит она, и в её тоне столько тепла, что я едва сдерживаю слёзы.

Сергей хватает ключи с полки, звякает ими, бросает на меня быстрый взгляд — напряжённый, как будто он ждёт, что я сейчас взорвусь или скажу что-то резкое, как в последние дни. Но я молчу, только смотрю на него, и он отводит глаза, бормочет:

— Я скоро вернусь, маму отвезу.

— Хорошо, — отвечаю коротко, и голос звучит глухо, как из-под воды.

Они уходят, дверь хлопает, звук эхом отскакивает от стен, и дом снова тонет в тишине, нарушаемой только гудением холодильника и тяжелым вздохом Маши. Она поднимается со стула, тянется, как кошка, и бурчит, проходя мимо:

— Спокойной ночи, мам. Не сиди долго, а то опять утром как зомби будешь.

— Спокойной, Маша, — говорю я, и она кивает, уходя в свою комнату.

Соня уже спит, её маленькое лицо уткнулось в подушку, одеяло с мишками сбилось в комок у ног, и я поправляю его, задерживаясь у кроватки, чтобы услышать её дыхание — ровное, как метроном, успокаивающее. Дима в своей комнате, дверь закрыта, свет выключен, и я знаю, что он свернулся под одеялом.

Я возвращаюсь на кухню, ставлю чайник. Чай горячий, мята обжигает язык, и я сижу за столом, глядя в одну точку. В голове — карусель мыслей, которые я гоняю уже не первый день, с тех пор как Сергей вернулся и поселился в гостиной на диване, потому что ему негде жить до развода и раздела квартиры.

Я говорила ему тогда, в первый же вечер, когда он переступил порог с сумкой в руках, что то, что я пошла на подобный уступок — ещё не значит, что я прощаю его. Говорила, чтобы он даже не ждал этого. Он кивнул, молча разложил свои вещи на полке, и с тех пор мы живём как соседи — он спит в двух метрах от нашей спальни, я вижу его утром за кофе, слышу, как он кашляет по ночам, и каждый раз внутри всё сжимается от смеси злости, жалости и страха.