Книга Личный паноптикум, страница 127 – Евгения Якушина

Старин решительно вскочил, но сил у него оказалось немного, и он с поплывшим взглядом плюхнулся обратно на стул.

— Не дурите! – прикрикнул на пациента Дягелев. – Вы крови достаточно потеряли. Я вам как врач велю покой соблюдать. Тем паче, что вскрытие Калисто я уже провел, – Филипп Иванович коротко отчитался. – Снова удушение, но на этот раз убийца сперва оглушил жертву, и душил он ее не руками, а удавкой с зажимом. Убирать тело он тоже не стал. Видимо, спешил и опасался привлечь лишним шумом внимание соседей.

При этих словах доктора в голове Руднева тревожно мелькнула какая-то мысль, но так неявственно и мимолетно, то он не успел ее ухватить.

— Старин! – грохнул теряющий терпение Анатолий Витальевич. – Я с вами дискутировать не намерен. Осмелитесь меня не послушать, я вас под арест посажу. Забирайте его, Савушкин! И Кодак его донесите.

— Я сам! – взвился Старин, но под суровым взглядом надворного советника присмирел.

— Я сказал, Савушкин донесет! – рыкнул Терентьев. – Чай он у нас не совсем балбес безрукий, не разобьет ваше сокровище.

Савелий Галактионович подхватил одной рукой пресловутый Кодак, а другой фотографа под локоть и, сочтя за лучшее воспринять последние слова начальства за комплимент, ретиво отправился исполнять приказание.

В квартиру поднялся городовой, дежуривший в ней до появления Терентьева и выставленный надворным советником на время проведения допроса. Он прошел к Рыбинскому, туда же вернулась приглашенная Дягелевым сиделка.

— Мне нужно заехать в контору, – заявил Анатолий Витальевич, обращаясь к Рудневу и Белецкому. – Аркадий Францевич моего отчета ожидает. Буду просить его все силы полиции на поиски журналиста бросить. Вы со мной, господа?.. – Руднев кивнул. – Тогда едемте…

— Анатолий Витальевич, подождите, – остановил надворного советника Дягелев. – Могу я вам пару слов сказать? Приватно.

Руднев с Белецким откланялись и ушли дожидаться Терентьева на улицу.

Анатолий Витальевич уселся на тот стул, на котором до того перевязывали Старина, и хмуро уставился на доктора, предугадывая, о чем предстоит разговор.

— Слушаю тебя, Филипп Иванович.

Наедине сыщик и патологоанатом переходили на «ты».

Дягелев нервно прошелся по гостиной туда-обратно и остановился пред Терентьевым, сцепив за спиной руки.

— Что ты, Анатолий Витальевич, с Рыбинским думаешь делать? – спросил он отрывисто.

— А что тут думать? Он признался в разглашении сведений, составляющих служебную тайну, о сохранении коей давал подписку. То есть признался в должностном преступлении, которое к тому же может иметь прямое отношение к смертоубийству нескольких человек, а, возможно, и спровоцировало их.

— То есть он снова на каторгу пойдет?

— Это суд решать будет. Мое дело – дознание.

— Но коли будет суд, он пойдет на каторгу? – настойчиво повторил вопрос Дягелев.

— Пойдет. Сам знаешь, Филипп Иванович.

Доктор снова прошелся по комнате, после пододвинул второй стул и сел напротив друга.

— Не выживет он там, Анатолий Витальевич, – Терентьев ничего не ответил, и Дягелев жарко продолжил. – Его же не к политическим теперь отправят. А уголовники ему и анархическую юность припомнят, и службу при сыскном. Да и без этого, с ногой со своей он долго не протянет.

— К чему ты мне все это говоришь, Филипп Иванович? – сыщик в упор смотрел на доктора.