Книга Пантеон оборотней, страница 185 – Евгения Якушина

Дмитрий Николаевич закрыл глаза и в перестуке колёс услышал биение гигантского бронированного сердца, ритмично вздымающего грудь омерзительного безжалостного чудовища, имя которому – Война. Эта тварь, смердящая вонью полевых госпиталей и оставленных без погребения трупов, дышавшая ядом химических атак и жаром пожарищ, завывала шрапнелью и скрежетала рваным металлом, а её когтистые, вымазанные кровью и грязью лапы уродовали человеческие тела, ломали судьбы и калечили души.

Стоявшие на косогоре подле запылённого автомобиля Белецкий и Терентьев безмолвно смотрели на удаляющийся поезд и застывшую у путей одинокую поникшую фигуру. Злой ветер бил им в лицо и вышибал слезу… А может, дело было и не только в ветре…

— Белецкий, позовите его, – наконец прервал молчание коллежский советник, голос у него был глухим и сиплым. – Нечего ему там стоять. Не ровен час, снова простудится.

Белецкий поднял на друга потерянный взгляд.

— Я не знаю, что ему сказать… – признался он.

— А что тут скажешь, Белецкий? Какие слова вы найти надеетесь? Нет их ни в одном из ваших восьми языков! Идёмте!

Сыщик дёрнул Белецкого за рукав, и они на пару стали спускаться с косогора.

Руднев стоял неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом, в котором читалось не страдание, но опустошение. Белецкий подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Поедемте, Дмитрий Николаевич, – тихо позвал он.

С полминуты Руднев никак не реагировал, а потом поворотился к Белецкому и спросил.

— Белецкий, ты хоть раз успел загадать желание, когда звезда падает?

Суровое лицо Белецкого дрогнуло.

— Дмитрий Николаевич, звезда сгорает, а Шарлотта будет жить, – ответил он. – Понимаете? Она будет жить…

На следующее утро Руднев с Белецким сошли на полустанке Апрелевка Московско-Киевско-Воронежской железной дороги и сели в коляску, присланную попечителем приюта отцом Феофаном, которому накануне вечером Белецкий отправил соответствующую депешу.

Давешний ветер нагнал-таки дождь, который поливал до полуночи, а потом выдохся и перешёл в тягостную беспросветную морось, окончившуюся перед самым рассветом, но грозящую в любой момент заладить вновь. Тяжёлое белёсо-серое небо неуютно придавливало маячившую вдали деревеньку, размазанную на полгоризонта полосу леса и благодатно зеленевшее поле, по-майски изумрудно-сочное и оттого разительно яркое по сравнению с блеклой высью.

На счастье путешественников дорогу до полустанка ещё не успели разбить, так что коляска, хоть и цепляла колёсами грязевую жижу, особливо в ней не вязла и продвигалась вполне бодро.

Кучер, степенный мужик с кудлатой бородой, ни расспросами, ни байками путников не донимал. Ломая шапку и кланяясь в пояс, он равнодушно выслушал приказ отвезти путников к развалинам старой часовни. Если возницу и удивила такая странная цель поездки, виду он не подал. Да и что взять с барина, который поди уж почти два десятка лет в имении своём не появлялся, а тут, поди ж ты, примчался спозаранку без должной степенности и чемоданов.

Через три версты от станции дорога раздваивалась: один путь резко поворачивал налево, а второй – по дуге забирал вправо. Тот, что первый, вскорости переходил в живописную липовую аллею, в конце которой среди густых зарослей сирени и чубушника просматривались очертания старой усадьбы Милюково. Вторая дорога через реденькую берёзовую рощицу вела к монастырю, расположенному на высоком берегу в месте слияния Десны и Пахры.