Книга Пантеон оборотней, страница 140 – Евгения Якушина

— В какой клуб? – уточнил Руднев.

— В Разумовский, – ответила француженка. – В тот, что на Тверской. Ты бывал в нём, Дмитрий?

— Да, у меня членство в этом клубе… Но как ты, Шарли, намереваешься в него попасть? Женщинам вход туда воспрещён.

— Там даже женской прислуги нет, – вставил Белецкий.

Француженка одарила своих собеседников высокомерным взглядом и выразительно фыркнула.

— Мужчины – такие снобы! – заявила она, небрежно поправляя нескромно сползший на груди бархат. – Не беспокойтесь, господа, с этим проблем не возникнет.

— И всё же? – настаивал Дмитрий Николаевич.

Мадам Атталь снисходительно улыбнулась.

— Что является непременным атрибутом этого клуба, Дмитрий? – спросила она.

Руднев на секунду задумался и ответил.

— Сотерн^[52].

— Верно, – подтвердила Шарлотта. – И да будет вам известно, господа, что сотерн в Разумовский клуб поставляется исключительно с винодельни Château d’Yquem (фр. Шато д’Икем), которую я унаследовала от своего первого мужа. Так вот, по уставу клуба поставщик сотерна является его безусловным и пожизненным членом. Мужчина он при этом или женщина, не уточняется… Так что там насчёт обеда? Я голодна.

Московский клуб Разумовского, возникший еще при Петре Алексеевиче как английский клуб, попавший в опалу при его венценосном правнуке и возродившийся при Благословенном сыне оного^[53], являл собой несомненно славное и значимое собрание высокородных московских мужей, видных сановников и состоятельнейших коммерсантов. За полсотни лет в его стенах побывали многие легендарные полководцы и влиятельнейшие политики – творцы Российской истории, светочи науки и искусства, основатели отечественной промышленности и банковской системы. Не будет преувеличением сказать, что иной раз здесь принимались судьбоносные для империи решения, которые потом лишь формально ратифицировались в министерских кабинетах или получали высочайшее одобрение в приёмной государя. Клуб был благородным сердцем высшего московского общества и одновременно с тем имплювием, в который стекались все новости, сплетни и слухи.

Великая война внесла свои коррективы в, казалось бы, незыблемые правила клуба, впрочем, относящиеся в основном к внешней стороне дела. Парадные мундиры сменились повседневными. Споры о политике сделались допустимыми не только в «Газетной». А любой иной язык, кроме русского, стал почитаться дурным тоном. В целом же атмосфера клуба сохранила свою неизменную напыщенную барственность, затейливо смешанную с гедонистской праздностью.

В семь часов вечера Руднев с Белецким под пристальным, но затуманенным моросящим дождём взглядом каменных львов, охранявших кованные ворота Разумовского дворца, вышли из экипажа и неспешно поднялись по белым мраморным ступеням.

Благообразный швейцар Евлампий Никодимович, славившийся тем, что знал в лицо и по имени всех членов клуба, просиял подобострастной улыбкой и, переломившись в раболепном поклоне, распахнул дубовые двери.

— Господин Руднев! Уж как рад видеть вас, ваше высокородие! Давненько вы, Дмитрий Николаевич, нас своим посещением не баловали! Уж года два, поди!

— Да поболее, – поправил Руднев и сунул в медвежью лапу швейцару трешницу.

— Благодарствую, ваше высокородие!

Евлампий Никодимович сделал кому-то знак, и в прихожей материализовался старший распорядитель клуба Тит Титыч. Низкорослый, с солидным брюшком и большой сияющей зеркальным блеском залысиной, этот суетливый разговорчивый человек напоминал неугомонного скворца. Он опереточно всплеснул руками и, опередив чинного лакея, кинулся принять у Руднева пальто и шляпу.