Книга Пантеон оборотней, страница 142 – Евгения Якушина

Никоим образом не удалось подтвердить и рассказ полоумного журналиста, преследуемого не то оборотнем, не то бароном с волосатыми руками и гетерохромией.

Когда страдальцу продемонстрировали нарисованный Рудневым портрет фон Клебека, тот сперва пришёл в исступление и принялся кричать и молиться, а после впал в апатию и заявил, что человека этого отродясь не видывал.

Серьёзные сомнения в повести репортёра порождали и свидетельские показания его квартирной хозяйки и докторов. Сварливая хозяйка обозвала своего постояльца горьким пьяницей, которому не то что вурдалаки, но и черти вполне могли привидеться с перепою. Эскулапы также допускали, что навязчивые страхи и бредовые видения их пациента являлись следствием неумеренного потребления спиртного или напротив – алкогольного делирия, именуемого в быту белой горячкой. Единственным, кто утверждал, что злоупотреблять горячительными напитками молодой репортёр начал как раз с перепугу, а до того вел себя в этом вопросе исключительно примерно, была его невеста-ремингтонистка. Но в подобных ситуациях, как известно, люди имеют склонность идеализировать своих близких, и потому веры словам влюблённой машинистки было не много.

Тщетными оказались и слежка, приставленная за Романом Арнольдовичем Шлау, а также членами немецкого криминального клуба, столь негостеприимно обошедшихся с Белецким. И профессор, и жулики вели свою обычную размеренную жизнь, не меняя привычек и не встречаясь с новыми людьми.

Даже поиски бывшего адъютанта при немецком посольстве успеха не дали. Установив его имя по штатным спискам, принялись выяснять текущее местонахождение прусского двойника Багратиона, и оказалось, что некогда въехав в Россию, этот тип её не покидал, по крайней мере паспорт на его имя на таможнях отмечен не был, равно как и нигде более. Выходило так, что Багратион скрывался от русских властей под чужими документами, и, вполне возможно, имел далеко не одну подложную личину.

В общем, пока дознание по всем фронтам топталось на месте, и потому на миссию мадам Атталь возлагались особые надежды.

Руднев, Белецкий и Терентьев сходились на том, что встреча Атталь с Уваровым должна была пройти под непременным строгим присмотром, хотя, надо признать, причины для такой точки зрения у друзей были абсолютно разные и варьировались от полного недоверия француженке до серьёзных опасений за её безопасность. Анатолий Витальевич заверил, что за заводовладелицей и полковником и без того имеется пригляд, но к вечеру он обещался направить дополнительных агентов к Разумовскому дворцу. Попасть же в сам дворец, понятное дело, для полицейских чинов было немыслимым, поэтому пост внутри клуба оставался за Рудневым, которой на правах члена мог прийти с сопровождающим, коим, естественно, предстояло быть Белецкому.

Помимо всех этих мер коллежский советник не без помощи Кошко и под флагом открытого листа за подписью военного министра добился согласия на незамедлительный арест полковника Уварова в том случае, если тот внезапно решит покинуть Первопрестольную под своим или, того пуще, чужим именем.

Под таким же дамокловым мечом ареста по первому требованию сыскной полиции ходил и господин Миндинхов, чью скромную холостяцкую квартиру ещё утром, едва Аристарх Самсонович удалился на службу, перетрясли двое избачей (жарг. квартирный вор), имевших странную привычку каждую неделю ставить в Никольской церкви свечку за здравие раба божьего Анатолия. Ничего предосудительного, впрочем, домушники в барахлишке чиновника не нашли, разве что заныканный среди подштанников альбомчик с похабными фотографиями, да припрятанную в уборной скляночку с белым порошочком и неразборчивой аптечной биркой без указаний о применении.