Книга Майор, ты попал по полной!, страница 28 – Лена Харт

— Саша, заткнись.

И целует снова.

Его руки медленно скользят вверх, стягивая платье через голову. Прохладный воздух тут же касается разгорячённой кожи, вызывая едва заметную дрожь. На миг меня накрывает волна знакомого стыда, словно тень от старых неудачных свиданий и чужих слов, оставивших шрамы. Мягкость живота, линии бёдер, которые будто всегда претендовали на большее пространство, чем позволяли рамки стандартов. Всё это всплывает в голове, но его тёплый взгляд, будто рассеивает этот гулкий рой мыслей.

Его широкая ладонь накрывает меня от пупка до нижних рёбер. Он наклоняется и целует мой живот. Там, где он мягкий, где перекатывается складка, где я всегда втягиваю на пляже.

Целует медленно. С закрытыми глазами. Его борода колет нежную кожу, и от этого контраста, грубость его щетины и мягкость его губ, мышцы живота сокращаются, и дыхание рвётся на короткие, жалкие всхлипы.

— Идеально, — шепчет в мою кожу, и от вибрации его голоса мурашки расходятся кругами.

Горячая влага щиплет глаза. Не от страха. От того, что впервые за двадцать восемь лет кто-то смотрит на моё тело без оговорок. Без «если бы ты похудела». Без «ты такая уютная». Просто смотрит. И ему нравится. Каждый квадратный сантиметр.

Его губы поднимаются выше. К рёбрам. К ложбинке между грудей. К ключице. К ямке на горле, где бешено бьётся пульс, выдавая всё, что я пытаюсь спрятать за остроумием и красной помадой. Его руки обхватывают бёдра, широко, жадно, пальцы утопают в мягкой коже, и хватка его полна такого голода, что у меня выгибается спина.

И я отпускаю. Всё отпускаю. Страх. Контроль. Диагнозы. Защитный сарказм. Красную помаду и красный лак.

Отпускаю и падаю. В его жар, в его руки, в хриплое «Саша», которое он произносит так, будто моё имя стало единственным словом в его словаре.

Он больше не Робокоп. Не ледяная скала. Не товарищ майор. Он живой, горячий, голодный, нежный.

Мой.

Утро двадцать третьего февраля.

Солнце бьёт сквозь панорамные окна, заливая спальню золотым, медовым светом. Просыпаюсь от запаха кофе и чего-то сладкого, мучного, горелого. И от пустоты рядом. Простыня ещё хранит вмятину его тела и тепло.

Натягиваю его футболку и выползаю на кухню.

Дима стоит у плиты. В одних спортивных штанах. Босиком. На широкой спине, между лопатками, краснеют полосы от моих ногтей. Он жарит блины. По моему рецепту, который я записала на бумажке и прилепила магнитом к холодильнику.

Первый блин лежит на тарелке. Комом. Бледный, скомканный, с подгоревшим краем. Классика. Второй чуть лучше. Третий почти идеальный, если не считать подпалины.

Он подцепляет блин прямо со сковородки, обжигается, морщится, дует на пальцы и жуёт одновременно. На его лице написано что-то, чего я не умею описать ни одним профессиональным термином. Его глаза тёплые. Синие, как февральское небо за окном. С морщинками в уголках, которые появляются только когда он улыбается. А улыбается он так редко, что эти морщинки можно считать краснокнижными.

— Если ты и дальше будешь меня баловать вкусностями, — говорит, заметив меня в дверях, — мне придётся менять бронежилет на размер больше.

Медведев делает паузу, медленно прожёвывает и, будто обдумывая что-то важное, проглатывает.

— Но я согласен.

Подхожу ближе, и уверенным движением забираю лопатку из его рук. Мягко, но настойчиво, оттесняю его от плиты бедром. Он подчиняется без сопротивления, позволяя мне занять его место, и молча отступает, опираясь спиной о стену. Его руки скрещены на груди, а взгляд, как прикосновение, скользит по моей шее, останавливается на ключице, задерживается на вырезе футболки, где обнажается плечо. Там, где наверняка остался алый след его зубов.

Чувствую, как жар заливает щёки, но не поднимаю глаз, сосредотачиваясь на блине, который заливаю на горячую сковороду. Тесто растекается, и я наблюдаю, как на его поверхности появляются крошечные пузырьки, но этот взгляд на моей коже я ощущаю сильнее жара плиты.

— Не купила тебе пену для бритья, — говорю в сковородку. — Зато подарила себя. Надеюсь, обмен равноценный.

— Нет, — отвечает он. — Я в плюсе.

Телефон, лежащий на столе, внезапно вибрирует, заставляя его отвлечься. Протягивает руку, поднимает трубку и подносит её к уху, едва заметно нахмурившись.

— Майор Медведев. Да, Виктор Петрович. Нет, я в отпуске. Надолго. У меня… реабилитация.

Смотрит на меня. И подмигивает.

Тот самый майор Медведев, который не умеет улыбаться, который ест гречку без соли и спал на табуретке. Подмигивает.

Мой внутренний психолог делает пометку в блокноте: «Терапия по очеловечиванию роботов. Метод Цветковой. Инструменты: клубничный шампунь, паста с чесноком, плюшевая акула, одна бейсбольная бита и неограниченный запас сарказма. Результат: положительный. Побочные эффекты: тахикардия, снижение IQ на пятнадцать пунктов, полная утрата профессиональной объективности, хроническая улыбка.»

Улыбаюсь.

За окном февральское солнце заливает Москву, и на подоконнике, рядом с моими суккулентами, которые я перевезла сюда, стоит горшок. Маленький, глиняный, с пересаженными подснежниками. Дима принёс его позавчера, молча поставил на подоконник и ушёл, не сказав ни слова.

Подснежники уже отцвели, но зелёные листья крепкие, живые и упрямые.

Как и мы.

Конец.