Книга Майор, ты попал по полной!, страница 27 – Лена Харт

Он подходит, и каждый шаг отдаётся в моей грудной клетке ударом колокола. Останавливается вплотную, между моих коленей, свисающих с острова. Его бёдра касаются моих голеней. Тепло проникает сквозь ткань его брюк и мою голую кожу, разливается вверх по бёдрам, заливает живот, поднимается к солнечному сплетению и выше, к горлу, которое сжимается так, что не продохнуть.

Его рука поднимается. Пальцы, грубые, горячие, с мозолями от турника и свежей ссадиной на костяшке, касаются моей щеки. Убирают прядь волос за ухо. Задерживаются на скуле. Большой палец медленно проводит по дорожке от высохшей слезы, и от этого прикосновения кожу прошивает разряд, уходящий вглубь, к основанию черепа.

— Ты мой подарок, Цветкова, — говорит хрипло. Его голос ломается на моей фамилии, скрежещет, как ржавый замок, который открывают впервые за годы. — И моё наказание. И моя награда за выслугу лет.

Слова застревают за грудиной, сбиваются в горячий, колючий ком, переполненный всем тем, что я прятала за сарказмом и профессиональными диагнозами.

Он подхватывает меня одним движением.

— Дима, — шепчу, и от того, что впервые произношу его имя так, не «Медведев», не «товарищ майор», не «Робокоп», а просто «Дима», тихо, на выдохе, как признание, всё внутри переворачивается и встаёт на место одновременно. — Я вешу…

— Ровно столько, сколько нужно для моего счастья, — перебивает он.

И целует.

Первая мысль: господи, надеюсь, у меня приятно пахнет изо рта.

Вторая мысль: его губы горячие, жёсткие, требовательные, и целуется он так, будто штурмует укреплённую позицию, методично, настойчиво, не оставляя шансов на отступление.

Третья мысль отсутствует, потому что мозг вышел из чата.

Его рука скользит по шее, ложится на затылок, запрокидывает голову. Пальцы зарываются в волосы у корней, сжимаются, тянут чуть назад, обнажая горло. Колючая хватка отдаётся вспышкой мурашек от макушки до копчика. Губы соскальзывают с моих, проходят по подбородку, по линии челюсти, к уху. Зубы легко прихватывают мочку, и из моего горла вырывается звук, который совершенно точно не предназначался для посторонних ушей.

Мне плевать.

— Десять дней, — рычит он мне в шею, и вибрация проходит через всё тело, от горла до самого низа, басовой нотой, от которой скручивает живот и поджимаются пальцы на ногах. — Десять ночей я не сплю, потому что за стеной лежишь ты, и от тебя пахнет клубникой. Десять дней я схожу с ума.

— Плохая новость, товарищ майор, — выдыхаю, вцепляясь в его плечи, — я не собираюсь менять шампунь.

Дима несёт меня от кухонного острова через квартиру. Мои ноги обвивают его талию. Руки смыкаются на шее. Нос утыкается в его ключицу, туда, где кожа горячая и солёная, где под ней толчками бьётся жилка, и мои губы прижимаются к этому пульсу. Его шаг сбивается, и он глухо стонет сквозь стиснутые зубы.

Его спальня. Тёмное бельё. Широкая кровать. Он опускает меня на матрас, пружины прогибаются под нашим общим весом, и простыня холодит разгорячённые лопатки.

— Надеюсь, у тебя крепкая спина и хорошая страховка, — бормочу, потому что сарказм — последний щит, и если я его опущу, то окажусь невыносимо голая перед этим человеком. Не физически. Хотя и физически тоже.

Майор нависает надо мной, упираясь ладонями по обе стороны от моей головы. Матрас проминается под его весом. В полумраке спальни его лицо серьёзное, почти суровое. Бровь. Та самая бровь. Приподнята.