Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 90 – Натали Бескрылая

Черновики антидота. Корвин не просто искал отраву — он строил противоядие.

Меня окатило знакомым злым теплом — тем самым азартом, который у врача означает только одно: ты напала на след, держи и не отпускай. Лампа дрогнула от сквозняка, тени поползли по бумаге, и я листала всё быстрее.

Корвин проделал почти всю работу: вычислил, как разорвать сцепку яда с чешуёй, расписал шаги — и до готового спасения Иртана ему оставался всего один шаг.

И всё оборвалось на середине фразы.

«Для проверки нужен свежий…» — дальше чернила уходили вбок длинной рваной полосой. Так ведёт перо, когда руку резко дёргают или когда человек вскакивает со стула, потому что в комнату без стука вошли те, кого он совсем не ждал.

Следующий лист был пустым.

За то, что Корвин разгадал состав яда, его бы ещё пожалели: объявили сумасшедшим, лишили звания, упекли под замок. Канцелярия умеет тоньше. Убили его за другое — за то, что он вплотную подобрался к спасению.

А потом я нашла остальное. Не в строке — на полях, рядом с последней схемой, Корвин вывел всего три слова, крупнее обычного, почти с нажимом:

«После полного Оборота».

Я перечитала дважды — и оборванная строка наконец срослась.

Вот чего ему не хватило. Не тайной травы, не редкой соли, не благословения дворцового кружка имени Кезрана. Ему нужен был свежий материал после полной драконьей формы: тонкий живой слой у самого основания чешуи — тот, что держится только сразу после Оборота, пока дракон ещё горячий и тело не успело остыть и закрыться. Пока яд лежит у поверхности и его можно поймать не в крови, а там, куда Кезран годами втирал свои «лечебные» бальзамы.

Мне нужен был не флакон в лаборатории. Мне нужен был сам Иртан после Оборота: не парадный, не на троне, не под взглядами Дома тер-Кассан и Гильдии — живой, горячий, с чешуёй под моими пальцами и без единого человека между нами.

Если завтра меня отстранят от его тела — антидот останется красивой покойницкой теорией.

И вот тут стало по-настоящему скверно.

После последних приступов полный Оборот сам по себе стал для него нагрузкой — на сердце, на дыхание, на ту самую чешую, через которую яд годами входил в тело.

Оборот мог дать антидот. А мог добить пациента раньше, чем антидот вообще понадобится.

Я смотрела на три разрозненные вещи разом: обугленную тетрадь Корвина, пометку про Оборот и пустое место в голове, куда слишком долго не хотела ставить брачный договор.

И тут до меня дошло, при чём здесь Эльвира: невеста по контракту, высшая кровь у самого подножия трона — готовая подпись, которую Дому оставалось только поставить под нужной бумагой. Одно её слово на Совете — и врачебный спор превращается в семейный: император болен, воля его сомнительна, лечение пора вернуть Гильдии.

Её саму когда-то вписали в чужую строку, как меня. Просто теперь её строкой подписывали мой приговор.

У меня в приёмном такие истории начинались с фразы «родственники настаивают на другом лечении». Обычно после неё кто-нибудь очень уверенный в себе мешал ровно до тех пор, пока реанимация не становилась поздней.

Я смотрела на оборванную строку Корвина и впервые за весь день не слышала даже Миру.

За дверью резко прозвучали шаги. Не дозорные — быстрее. Много быстрее.

Мира побледнела раньше, чем я успела закрыть тетрадь.