Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 89 – Натали Бескрылая

Я взяла тетрадь осторожно, как берут историю болезни покойника, по которой ещё только предстоит понять, от чего он умер. И только когда мои пальцы легли на обложку, Мира разжала руки — словно отдала мне не исписанную бумагу, а саму память о брате.

— Почему ты принесла её именно сейчас? — спросила я, не поднимая глаз.

Мира смотрела не на меня — косилась на тяжёлую дверь, будто ждала, что её вот-вот вынесут.

— Раньше я не имела права. Корвин велел: если с ним что-то случится, не отдавать тетрадь никому, кто станет расспрашивать. Ни лекарям из Гильдии, ни тем, кто улыбается и обещает защиту. — Она судорожно поправила холст. — Слова у него были такие: «Тот, кто не дошёл до колодца сам, прочтёт в этих записях не то — и умрёт раньше, чем хоть что-то поймёт».

Я молчала.

— А вы дошли, — глухо закончила Мира. — Сами. До колодезной воды, до пограничных камней, до его чешуи — до всего, что брат не успел доказать Совету. Поэтому теперь можно.

Она сглотнула, и в глазах у неё мелькнул настоящий, животный страх.

— И ещё: сегодня на рассвете тайник уже искали. Не дворцовая прислуга — люди из Канцелярии, с гильдейской бумагой за подписью Кезрана. Перевернули все кладовые под видом ревизии, и с ними был человек с пустым ящиком под арестантские бумаги.

— Под арестантские? — переспросила я.

Мира кивнула не сразу.

— Под запечатанные дела: арестантские, брачные, родовые — те, которые нельзя нести в руках. Корвин говорил: если по дворцу пошёл такой ящик, значит, решение уже написано. Осталось только положить внутрь имя.

В Москве это называлось «комиссия уже всё решила, но пациенту ещё не сообщили». Здесь, видимо, добавляли сургуч, герб и человека, который потом красиво скажет, что порядок соблюдён.

— Чьё имя? — спросила я.

Мира посмотрела на дверь. Потом на тетрадь Корвина.

— Ваше. Или Его Величества.

И тут меня пробрало — поздно и ровно, как доходит до врача, который уже подписал не то назначение.

Пустой ящик пришёл не за пылью в кладовых. Он пришёл за формой, в которую кого-то собирались уложить: Свидетеля, вмешавшуюся в тело государя; императора, чья воля вдруг станет «сомнительной»; невесту, которая подтвердит нужное; Дом, который потребует соблюсти договор.

Аккуратно. Меня не надо было убивать. Меня достаточно было отстранить.

Мира принесла мне дневник брата не потому, что наконец набралась смелости довериться. Просто у нас обеих больше не осталось времени.

От обугленного края тетради всё ещё слабо пахло гарью — так тянет от костра, который давно потух, а зола внутри осталась горячей.

Я накрыла этот угол ладонью и открыла первую страницу.

Корвин писал мелким, убористым, злым почерком — так пишут для себя, когда боятся забыть суть раньше, чем успеют в ней разобраться. Первые листы я узнала сразу: то же самое, к чему я сама шла неделями. Бальзам ложится на чешую. Камень с границы держит след. Яд проникает не через еду или вино — впитывается прямо в драконью кожу, тихо, годами, под видом лечения. Мой предшественник понял это намного раньше меня.

А дальше пошли страницы, которых я не ждала. Между строчками с описанием симптомов теснились другие записи — короткие, рабочие, с зачёркиваниями и повторами: что связывает состав, что его разрушает, как компоненты ведут себя в воде, а как — на пропитанной бальзамом ткани.