Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 27 – Натали Бескрылая

Иртан помолчал.

— В нашем роду триста лет никто не сдавал лекарю… подобные анализы.

— В вашем роду триста лет почти никто не доживал до пятидесяти. Я проверила по записям Корвина. Предлагаете и дальше уважать традиции — или всё-таки попробуем вас вылечить?

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на список с Реаном.

— Нет. Традиции отменяются.

Я открыла тетрадь на чистой странице и размашисто вывела карандашом — так, чтобы было видно с любого угла стола:

«Пациент: Иртан V. Состояние: огненная немочь, осложнённая системной интоксикацией. Режим: выжить».

Иртан смотрел на три строки, будто не мог решить, что раздражает сильнее: абсурд или точность.

— В моём мире за такое начинают войну, — сказал он наконец.

— Отлично. Значит, мы наконец говорим на одном языке.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент за дверью раздались три коротких стука, пауза — и ещё один.

Условный стук. Сигнал Миры.

Вот только сама Мира стояла прямо передо мной.

Мы все синхронно повернулись к выходу. Под дубовую створку медленно скользнул сложенный вчетверо клочок бересты.

Мира побледнела так, что веснушки проступили на белом лице.

— Это не я, — прошептала она, пятясь к стене.

Тело отреагировало раньше головы: рука сама потянулась за платком — за миг до того, как я поняла, что ловушка уже захлопнулась. Я подняла бересту краем платка, развернула и прочитала пять слов, выведенных ровной, каллиграфической рукой:

«Кезран созывает Высший врачебный совет».

Нашёлся-таки аналог клинико-экспертной комиссии. И среагировал мгновенно.

Значит, у стен Канцелярии отличный слух — или Кезран просто почувствовал, как у него из рук вынимают высокопоставленную кормушку.

Ни подписи. Ни открытых угроз.

Я перевела взгляд на Иртана. Он смотрел на бересту так неподвижно, что само это молчание давило сильнее любого рыка.

Чешуя выступила у него на запястье — не вспышкой, не оборотом, а тихо, как реакция кожи на яд. Чёрная, глянцевая, жёсткая. Вода в мерной чаше мелко задрожала, хотя к столу никто не прикасался.

Иртан поднял голову.

— Там будут смотреть не на бумаги, — сказал он. — На меня.

— Да.

— И на тебя.

— Тоже да.

Он медленно сжал пальцы, и чешуя у запястья не исчезла.

— Они назовут это проверкой.

— Конечно. Так удобнее. «Проверка» звучит приличнее, чем «давайте посмотрим, как быстро можно отобрать у пациента единственного врача».

Мира тихо вдохнула у стены. Иртан смотрел на меня как человек, которому снова предложили выйти на площадь и позволить чужим рукам ковыряться в его теле.

И вот тут во мне окончательно проснулась злость — то самое глухое врачебное упрямство: ты пациента ещё толком из реанимации не вытащил, а его уже тянут чужие жадные руки — обсудить, переписать, поделить. Своего пациента я так просто не отдам.

— Ты всё равно спросишь, — констатировал Иртан.

— Спрошу.

— При них.

— Естественно: нам ведь нужны свидетели.

— Тогда спрашивай так, чтобы они не успели назвать это дерзостью раньше, чем ответят.

Я посмотрела на три строки в тетради, взяла карандаш и добавила четвёртую:

«Осложнение: официальная медицина».

Кезран требовал комиссию.

Что ж, он её получит — и я уже почти пообещала себе, что играть мы будем по моим правилам.

Вот только правила там были его, и поле его, и я впервые шла в бой, не зная даже, где в этом зале выход.