Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 89 – Сандра Барро

— Вы бледны, госпожа Туманова, — заметил он, предлагая мне руку. — Но эта бледность вам к лицу. Она придаёт загадочный вид, что крайне ценится в нашем кругу.

— Благодарю, Григорий Захарович. Надеюсь, этот благотворительный вечер принесёт существенную пользу тем несчастным детям, ради которых мы здесь, — ровным, светским тоном ответила я, опираясь на его локоть. — А нам с вами — скромное удовлетворение от исполненного долга.

Я чувствовала, как под сукном его сюртука едва заметно напряглись мышцы — камергер уловил мой двойной подтекст. Для окружающих мы были лишь старыми знакомыми: влиятельный чиновник и вдова статского советника, соблюдающая все приличия своего положения. Моя служба в ведомстве была тайной, запечатанной семью печатями, и я дорожила этой невидимостью. В мире, где женщине отведена роль украшения гостиных, статус «вдовы» давал редкую привилегию — право на некоторую отстранённость и серьёзность.

Мы вошли в Белый зал собрания. Блеск петербургского бомонда ослеплял. Под огромными хрустальными люстрами, чьи подвески мелодично позвякивали от малейшего сквозняка, колыхалось море перьев, фамильных бриллиантов и шёлка. Воздух, пропитанный ароматами пудры и «Персидской сирени», казался густым.

Здесь были все: титулованные бездельники, амбициозные чиновники и дамы, чьи веера двигались в такт последним сплетням. Я медленно скользила взглядом по лицам. Мой самоконтроль был привычно безупречен. Я отвечала на поклоны ровно настолько глубоко, насколько того требовал табель о рангах их мужей, сохраняя на губах лёгкую, едва уловимую полуулыбку — ту самую, что подобает женщине моего круга.

— Лот номер двенадцать обещает быть любопытным, Полина Андреевна, — вполголоса заметил Русаков, подводя меня к длинным витринам, выставленным вдоль стен. — Старинные табакерки и личные вещи господ, пожелавших остаться неизвестными. Благотворительность часто требует анонимности.

Остановившись у края витрины, я старалась не выказать волнения. Взгляд упал на массивное мужское кольцо. Золотое, потемневшее от времени, и крупный, почти чёрный камень, в глубине которого при определённом угле падения света вспыхивали багровые искры. Гравировка по ободу была странной: переплетённые стебли тёрна, похожие на колючую проволоку.

От кольца исходил тот же едва уловимый тошнотворный «металлический» след — запах старой крови и запертого в тесном пространстве ужаса. Я не касалась его: нас разделяло толстое стекло. Но мне и не нужно было прикосновение. Тот же след, что я считала с медальона Ирины Родиной. Холодная судорога пробежала по моему позвоночнику, отозвавшись резкой болью в висках.

— Какая... характерная вещица, — произнесла я, касаясь кружевным платком губ, чтобы скрыть внезапно подступившую тошноту. — Григорий Захарович, вы не находите, что в этом украшении есть нечто... избыточно мрачное для такого светлого вечера?

К нам тотчас подплыл распорядитель аукциона, изгибаясь в подобострастном поклоне перед моим спутником.

— О, сударыня, у вас исключительный вкус! — затараторил аукционист, поправляя пенсне. — Это кольцо поступило к нам лишь вчера. Его владелец — господин, недавно прибывший из Парижа, весьма состоятельный и, смею заметить, окутанный ореолом некой таинственности. Говорят, его предки были близки к французскому двору, но сам он предпочитает уединение.