Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 62 – Сандра Барро

Соколов собирался ответить, нахмурившись, но тут дверь резко распахнулась. На пороге появился хозяин дома. Он выглядел лет на десять старше, чем прежде.

— Об этом я расскажу сам, — произнёс Григорий сухим голосом, входя в кабинет.

Я невольно выпрямилась, встретившись с тяжёлым взглядом. Русаков обвёл комнату глазами и коротким жестом указал на широкий кожаный диван у стены.

— Присаживайтесь, — сказал он подполковнику. — Нам предстоит долгий разговор, и, боюсь, правда окажется куда страшнее.

Мужчина прошёл к массивному бюро, плеснул в хрустальный стакан немного янтарной жидкости и, не предлагая нам, сделал глоток. Его рука заметно дрожала. Он сел в глубокое кресло напротив нас, и свет одинокой лампы подчеркнул глубокие тени под глазами.

— Вы спрашиваете о моей бабушке Марфе Игнатьевне, — начал он тихим надтреснутым голосом. — В Петербурге её знали как образец добродетели и строгости. Но этот дом... он всегда был её крепостью. Она была из тех женщин, чья любовь не греет, а выжигает всё вокруг, превращая близких в послушных кукол. Мой отец Захар был её единственным сыном. Гордостью и смыслом существования. И когда он, будучи молодым офицером, без памяти влюбился в Марию, мою матушку, в доме разверзся ад.

Камергер замолчал на мгновение, глядя сквозь нас куда-то вглубь десятилетий.

— Мария была из старого дворянского рода, но обедневшего до крайности. У её отца не осталось ничего, кроме чести и связей в свете. Марфа Игнатьевна, обладавшая огромным состоянием и купеческой хваткой своего покойного мужа, считала этот союз мезальянсом. Она кричала, что не допустит «голодранку» к семейным сундукам. Но отец... — Григорий горько усмехнулся, — …он был истинным Русаковым. Вспыльчивым, гордым и непреклонным. Захар Петрович поставил ей ультиматум: либо благословение, либо он записывается в действующую армию, которая как раз готовилась к походу в Венгрию.

Арсений Николаевич, сидевший рядом со мной, понимающе кивнул. Для единственного наследника богатого рода отправиться на подавление восстания в 1849 году под командованием Паскевича означало почти верную гибель или долгие годы лишений.

— Бабушка испугалась, — продолжал мужчина. — Но решающим фактором стала не её любовь к сыну, а вмешательство свыше. Оказалось, что Мария была какой-то седьмой водой на киселе самому императору. Девушку пристроили фрейлиной к Александре Фёдоровне. Её Величество, узнав о несчастной любви своей подопечной, выразила личное желание видеть этот брак. Против воли двора Марфа Игнатьевна пойти не посмела. Она склонила голову, приняла невестку, но в сердце её поселилась чёрная липкая ненависть.

Затаив дыхание, я внимательно слушала. Я видела таких женщин. Они умеют ждать годами, отравляя жизнь окружающим по капле.

— Когда родился я, — голос камергера стал тише, — в доме наступила оттепель. Я был копией отца: тот же взгляд и улыбка. Бабушка души во мне не чаяла, видя продолжение своего «чистого» рода. Она на время оставила матушку в покое. Но потом... потом отец стал всё чаще пропадать в походах и разъездах. Служба, долг, бесконечные смотры.

Григорий Захарович встал и начал мерить кабинет шагами.

— Через несколько лет одна за другой родились две девочки: Лиза и Оленька. Обе пошли в породу матери: тонкие кости, огромные глаза и эти... рыжие волосы. И вот тут началось. Бабушка к тому времени уже начала страдать от странных припадков. Доктора называли это размягчением мозга, но я видел иное. Она часами могла стоять в тени коридора, наблюдая, как сёстры играют. Марфа шептала, что это «чужая кровь», что рыжина — это знак позора, пришедший из обедневшего рода Марии. Она видела в них угрозу и отражение той самой женщины, которую ей навязали против воли.