Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 63 – Сандра Барро

Он резко остановился перед нами, лицо исказилось от боли.

— Пока отец был жив, бабушка сдерживалась. Но когда пришла весть о его кончине, в одном из пограничных столкновений, плотину прорвало: она буквально заела безутешную вдову упрёками, лишила права голоса в собственном доме, довела до чахотки. А когда матушки не стало, принялась за внучек. Она верила, что «очищает» род Русаковых от скверны. И называла это «жидкой кровью», «гнилью», которую в дом принесла невестка.

Вернувшись к бюро, граф снова сделал большой глоток и закашлялся. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он поставил стакан и продолжил:

— Когда мама умирала, бабка превратилась в сущее чудовище. Она заперла двери её покоев. Как сейчас помню: приехал священник для соборования. Марфа Игнатьевна сама вышла на крыльцо и, глядя в глаза, сказала, что в доме нет умирающих, а есть лишь «очищающаяся плоть», не впустив его, Полина Андреевна! Матушка умерла в муках, в бреду, так и не причастившись. Говорят, перед самым концом она звала дочерей и шептала: «Идите ко мне. Там, за гранью, вам не будет страшно от злых глаз. Там я вас спрячу.».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Неупокоенная душа матери, лишённая последнего церковного утешения, и её «призыв»... Вот что стало якорем для того ужаса, что мы видели.

— Но самое страшное началось после похорон, — Григорий Захарович закрыл глаза. — Марфа окончательно повредилась умом. Она считала, что девочки унаследовали «материнскую немочь». И начала действовать. Заказывала в глухих монастырях заупокойные службы... по живым внучкам. Сорокоусты за упокой сестёр. Я считал это сумасшествием, пока не погибла Лиза.

В кабинете установилась гнетущая тишина. Суета в коридоре за дверью теперь казалась чем-то далёким и неважным по сравнению с этой безмолвной трагедией.

— А затем я узнал про Стражниц от обер-прокурора, — Григорий посмотрел прямо на меня. — Я искал возможность защитить Ольгу, когда она стала пропадать по ночам, так же как и старшая. Марфу Игнатьевну разбил паралич, и она перестала говорить. Но сейчас я понимаю одно. Старуха открыла ворота в мир теней своими обрядами.

Арсений Николаевич резко встал, его лицо было бледным от ярости.

— Это... это же духовное детоубийство, Григорий Захарович! Как вы могли это допустить?

Русаков лишь горько усмехнулся:

— Я был ребёнком, Арсений. А понял, когда вырос. Но было уже поздно. И вот сегодня... сегодня она умерла. И я не чувствую скорби.

Григорий замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как в камине треснуло полено. Арсений Николаевич перевёл взгляд с камергера на меня, и я увидела в его глазах немой вопрос.

— Вы понимаете, что это значит? — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Григорий Захарович, ваша бабушка не просто совершала кощунство. Заказывая заупокойные службы по живым детям, она буквально разрывала их связь с миром живых. Марфа вымывала их души из тел, оставляя пустое место.

Я вспомнила тот сладковатый тлетворный запах, что исходил от портрета. Теперь я поняла: это был запах души, которая сгнила задолго до того, как остановилось сердце.

— Она впустила тьму, — продолжила я, чувствуя, как во мне закипает злость. — Но за всё есть цена. Чтобы её собственная плоть не рассыпалась в прах, ей нужен был источник. И она нашла его в Ольге. Ваша бабушка не просто ненавидела внучку... Она превратила её в свой личный алтарь, из которого по капле пила жизнь. Старуха оставалась «живой» только потому, что Ольга угасала.