Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 59 – Эва Гринерс

Карпов усмехнулся без веселья.

— Девичьи забавы.

— Да… — кивнула я. — А потом стало не до забав.

Мы дошли до перекрёстка. Ветер прошёлся по улице, подняв мелкий снег.

— Думаю, в какой-то момент она поняла, во что её втянули, — сказала я. — Когда дело дошло до настоящего обряда.

Матвей спросил:

— И тогда она испугалась?

— Испугалась… и сбежала.

Я снова вспомнила ту тяжёлую, почти ощутимую в доме вдовы тревогу.

— Вернулась к матери. Всё рассказала. Каялась… просила спрятать.

Карпов поёжился.

— И мать её в подпол?

— Ну да, тогда и стала прятать… — сказала я. — Думаю, эти бабы, ведьмы — они приходили за ней, искали. Но деревня из-за падежа скота на ушах стояла и они побоялись активно трясти вдову, мол, где дочь.

Матвей долго молчал, глядя на дорогу.

Потом произнёс, подытоживая:

— Значит, их должно было быть семеро в момент обряда.

— Да, — сказала я.

Он кивнул.

— А она им поломала все планы.

Я посмотрела на тёмные крыши домов.

— И круг у них не сомкнулся, и обряд не свершился, и злы они на неё.

Карпов негромко свистнул сквозь зубы.

— Ну страсть какая. Поди найдут, заставят делать чего надо, а потом ещё и сгубят со зла-то. Потом другую найдут.

Возразить было нечего — я думала о том же. И о юной девушке, сидящей сейчас в холодной темноте подпола, укутанной в платок, который мать успела бросить ей вслед.

И о шести женщинах — нет, ведьмах, которые ищут её, чтобы замкнуть свой проклятый круг.

К дому отца Павла мы возвращались уже в сумерках. День и без того был короткий, а теперь серый февральский свет и вовсе осел в снег, будто его втоптали вместе с дорожной грязью.

Я всё ещё не могла согреть руки. Пальцы ныли, словно их долго держали в ледяной воде, и даже под варежками они оставались чужими. Матвей шёл впереди, Карпов рядом со мной. И всё время оглядывался назад, будто ждал, что кто-то выйдет следом из-за тёмных дворов.

— Значит, до ночи ничего не делаем, — вопросительно сказал он, когда мы уже вошли во двор священника.

Матвей Сергеевич снял перчатку, открыл калитку и только тогда ответил:

— Пока нет.

— А если они девчонку к ночи заберут?

— Не заберут, — сказал Матвей спокойно.

Я подняла глаза.

— Почему вы так уверены?

Он задержался у крыльца, стряхнул с сапог снег.

— Мать не даст, поднимет шум. Они этого боятся. А вот позже могут.

Мы вошли в дом.

Сразу ударило теплом, запахом печной золы, картошки и кислой капусты. После мороза это тепло почти оглушало, даже в ушах зашумело. Матушка, увидев нас, поспешно поднялась от стола, где перебирала сушёные яблоки.

— Господи, да на вас лица нет, — сказала она, глядя прежде всего на меня. — Совсем закоченели. Садитесь скорее.

Она тут же стала выставлять на стол чугунок с картофелем, квашеную капусту, солёные грибы. Всё это делала быстро, привычно, но при этом всё время косилась на наши лица — видно было, что ей не терпится узнать, что мы принесли с собой, кроме мороза.

Отец Павел уже сидел у стены под образами. Очки съехали на кончик носа, в руках раскрытая книга, но он не читал, а смотрел на нас настороженно хмурясь.

— Ну что? — спросил он, не поднимая голоса.

Матвей Сергеевич снял шинель, аккуратно повесил её на спинку стула и только после этого сказал:

— Всех нашли.

Матушка замерла с ложкой в руке.

— И семую? — переспросила она тихо, перекрестившись.