Книга Между любовью и ненавистью, страница 23 – Шейн Роуз

— Я вовсе не хотела… – Я осмелилась посмотреть на мужчину и поразилась тому, как ярко вспыхнули его глаза, пока он со страстью описывал свое творение.

— Кроме того, – его губы неожиданно изогнулись в чуть заметной улыбке, – я не испытываю симпатии к цветам. Даже к тем, что на твоем платье.

Не успев осознать, я уже сжимала в ладони ткань наряда, глубоко оскорбленная его словами. Я обожала цветы на одежде, яркие краски и льющийся повсюду свет. Он окинул меня оценивающим взором и вдруг усмехнулся.

— Ты меня просто дразнишь. Ну ладно. Ты и сам осознаешь, насколько восхитителен этот курорт. И тебе вовсе не требуется мое одобрение.

Он демонстративно закатил глаза и открыл передо мной дверь, указывая на выход в лобби.

— О, прекрасно. Мы закончили сыпать в мою сторону колкостями?

— В твою сторону? Я ни слова о тебе не сказала. Лишь заметила, что твой курорт…

— Мой курорт – это буквально я сам. Мы – одно целое, Клара, – заявил он с такой непоколебимой уверенностью, что на секунду я почувствовала, будто между нами проскочила искра взаимопонимания.

— Тогда и ты пойми, что я и моя пекарня тоже неразделимы. Ты хоть отдаешь себе отчет, что каждое ваше с Ритой вмешательство в мой дизайн было как пощечина по лицу? Если ты меняешь мои идеи, то оскорбляешь мою пекарню. А моя пекарня – это я сама. – Я выпрямилась, глядя ему в лицо, словно провоцируя на возражение.

Он внимательно разглядывал меня несколько секунд, затем отступил, протянув руку, чтобы я вышла из пекарни вместе с ним. Я схватила сумку и, проходя мимо, едва не задела его плечом. И в этот момент он произнес:

— В таком случае отстаивай и борись за то, что принадлежит тебе.

Тогда я и не догадывалась, насколько сильно его слова – а главное, то, с какой непреклонной интонацией они были произнесены, будто приказ, будто мне надлежало внимать им, будто это был самый мудрый совет, который он способен дать, – пробудили во мне нечто давно спящее. В глубине души я отчетливо понимала: все это обман. Он вовсе не желал, чтобы я боролась. И никто другой тоже. Потому-то я и слыла самой безвольной личностью века.

Однако этой ночью между нами разразилась настоящая война.

ЧАС СПУСТЯ, прямо во время вечеринки, раздался звонок от Анастасии, которая просила уделить ей хотя бы десять минут, и я согласилась, не потому, что горела желанием с ней поговорить, а просто потому, что мне было тяжелое произнести «нет».

Я снова и снова уступала. Это была моя привычка, вбитая многолетним воспитанием. Но после того как я выслушала ее нескончаемые разглагольствования о том, что мне нужно вернуться домой, в голове у меня застучали одни и те же слова. Сказав сестре, что мне пора идти, я достала из сумочки ключи с брелоком от пекарни, положила их рядом с другими вещами у одного из столиков и только потом решила пообщаться с гостями.

Я улыбалась, обменивалась рукопожатиями и опрокидывала с ними шоты. Предполагалось, что этот вечер поможет мне расположить к себе коллег, и по мере того как они становились все пьянее и пьянее, я вдруг осознала, что мне приятно находиться в их окружении. Казалось, никого не волновало, что моя пекарня разместилась на первом этаже вестибюля. Им просто хотелось убедиться, что мы все на одной волне, хорошо проводим время и добиваемся успеха.