Книга Нулевой токсин, страница 23 – Мария Эмви

Она была на этой беговой дорожке годами. Бежала изо всех сил, изматывая себя идеальностью, чтобы оплачивать счета Ганса, чтобы соответствовать стандартам Сфорцы, чтобы не стать похожей на своего отца. Бежала, задыхаясь от невидимого напряжения, но за все время так и не сдвинулась с места. Элизабет все еще была той испуганной маленькой девочкой, которая пряталась в шкафу, пока отец крушил мебель в гостиной. А Залман это увидел и не осудил ее. Не прочитал лекцию о том, как нужно бороться со стрессом, как это делал Альдо Сфорца. Он просто сказал: «Я вижу, что вы тратите все свои силы, чтобы не рассыпаться на части». Дал ей право быть уязвимой.

Элизабет бережно стерла слезу тыльной стороной ладони. Сейчас она игнорировала предупреждающе вибрирующий трекер на запястье, позволяя себе грустить о брате, позволяя ненавидеть этот идеальный пластиковый мир вокруг. И, самое странное, позволяя себе испытывать щемящую благодарность к человеку с глазами цвета голубого циркона, который оказался единственным по-настоящему живым существом во всем «Апейроне».

Стоя перед зеркалом в своей ванной комнате, Элизабет привычным жестом зачесала русые волосы назад, чтобы скрутить их в тугой пучок на затылке. Устав «Апейрона» гласил: «Внешний вид куратора должен быть строгим, сдержанным, не содержащим отвлекающих внимание деталей». Никаких ярких заколок, распущенных волос или заумных причесок. Но сегодня, когда Элизабет уже занесла руку со шпилькой, она вдруг остановилась. Вчера вечером, в искусственном саду Атриума, она позволила себе побыть собой и мир не рухнул. Альдо Сфорца не материализовался из воздуха, чтобы отчитать и уволить ее. Куратору Коваль становилось все сложнее заставлять себя прогибаться под правила этого места.

Медленно опустив руки, девушка кончиками пальцев подцепила две тонкие пряди у самых висков и аккуратно высвободила их из тугого захвата. Они мягко упали, обрамляя лицо Элизабет, делая его чуть менее строгим и чуть более… живым. Это был ее микроскопический бунт. Никто из пациентов даже не заметит этой разницы, но для Элизабет, чья жизнь состояла из подчинения алгоритмам, эти две выпущенные пряди значили многое.

Куратор Коваль поправила воротник туники, глубоко вдохнула и вышла в коридор. Где-то глубоко под ребрами порхало странное чувство. Девушка не боялась идти на работу, она ждала ее. Если говорить точнее, ждала момента, когда дверь палаты номер семь снова отъедет в сторону. Однако утренняя планерка в кабинете директора быстро вернула ее с небес на стерильную землю «Апейрона».

Альдо Сфорца не сидел на краю своего стола, как обычно. Сегодня он стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Элизабет слегка поежилась от непривычной прохлады в кабинете.

— Прошлой ночью система зафиксировала два критических выброса кортизола в секторе «В», — голос Сфорцы был тихим и мягким, но эта мягкость проехалась по присутствующим, словно бритва. — Пациент из триста двенадцатой палаты впал в истерику из-за воспоминаний о судебном процессе. Пациентка из триста восемнадцатой попыталась разбить зеркало в ванной.

По рядам младших кураторов пробежал напряженный шепот. Элизабет инстинктивно вжала голову в плечи, когда Сфорца медленно обернулся к подчиненным.