Книга Разбуди меня в Сеуле, страница 61 – Надежда Тихомирова

— Я внимательно слушаю, господин Чок.

От своего имени, произнесенного на всю аудиторию, журналист заметно дернулся, и силы, казалось, совсем покинули его.

— Просто это видео… Оно ужасное… это так унизительно…

Кровь ударила Дженни в голову. Она собрала последние силы и посмотрела на Чока в упор.

— Абсолютно верно, господин Чок. Так чувствуете даже вы, а представляете, что это значит для меня?

В зале стало так тихо, будто все одновременно перестали дышать.

— Думаю, что, к сожалению, нет, – почти одними губами проговорила Дженни. Ее голос был слышен на каждом квадратном сантиметре огромного зала.

— Сейчас мне нужно от вас только одно, господин Чок. Я хотела бы, чтобы вы были добрее ко мне. Просто добрее ко мне отнеслись.

После окончания конференции Дженни сразу бросилась к выходу. Она задыхалась, ей не хватало кислорода. Несколько журналистов, заметив ее стремительное движение, попытались добраться до звезды со своими микрофонами. Но два охранника агентства на этот раз сработали быстро, преградив им путь. Дженни беспрепятственно покинула конференц-зал и быстро зашагала к парковке. Она уселась на водительское сиденье и сразу выдохнула. От напряжения у нее разболелась голова. Ничего, ей уже лучше… Все кончилось.

Минсу подняла опухшие от слез веки и оглядела внутренний двор. Его дальний край уже терялся в вечернем сумраке, и бесприютные тени бросало от стены к стене под неверным светом факела.

Чуть помедлив, Минсу поднялась на ноги и расправила пышную накрахмаленную юбку. В темноте юбка казалась не фиолетовой, а совсем черной, и пыли на ней почти не было видно. Целых полчаса Минсу рыдала, стоя на коленях во внутреннем дворе – там, где ее никто не увидит. Сейчас она войдет в дом, в комнату, где лежит Каюн, но мать даже не заметит, что ханбок Минсу испачкан. Она сейчас ничего не замечает, кроме своей несчастной младшей дочери.

Минсу снова уставилась в темноту и сжала кулаки. Потом решительно повернулась на своих намаксинах, отчего деревянный пол крыльца жалобно скрипнул.

«Чего не желаешь себе, того не делай другим». Так постоянно повторял отец. Если бы сама Минсу была больна, она бы ни за что не хотела, чтобы другие жалели ее и так убивались, даже ее семья.

Минсу вошла в дом. Несмотря на выходной день на отцовской половине – саранче было тихо. Непривычно. Обычно в выходные дни мужскую часть их богатого ханока заполняли гости – старые друзья и товарищи отца по службе. Вся жизнь протекала в этой части. Сейчас же в ней жизни не было. Все, что от нее осталось, незримо существовало на женской половине – аранче. Там уже несколько дней у кровати Каюн сидела мать. Минсу разрешили заходить в комнату сестры несколько раз в день, чтобы проведать ее.

В аранче несколько раз в день заходил и отец. С самого понедельника он не был на службе и проводил почти все время в садане – комнате почитания умерших родителей. Там он просил предков дать его младшей дочери сил для выздоровления или принять ее в свои небесные объятия: ведь смерть – всего лишь продолжение жизни.

Минсу тихо толкнула низкую деревянную дверь в комнату матери и шагнула внутрь. Рисовая бумага под ее голыми ступнями еле слышно скрипнула, и мать сразу обернулась. Минсу не видела мать всего несколько часов с обеда, но та показалась ей постаревшей на десять лет. Минсу ритуально поклонилась. Потом медленно подошла к кровати сестры, стараясь ступать как можно тише.