Книга Папа для моих дочерей, страница 43 – Ева Шах

Он молчал.

Я выдохнула.

— Эти сережки мама когда-то отдала мне со словами, что их носят женщины нашей семьи в самые важные моменты жизни. Я хочу надеть их на нашу свадьбу. Если ты еще не передумал.

Мирон встал так резко, что кресло отъехало и ударилось о шкаф. В два шага оказался рядом. Обхватил меня за талию так крепко, будто боялся, что я исчезну прямо сейчас, если он ослабит руки.

— Передумал? — переспросил он хрипло. — Полина, я бы тебя и в одеяло завернул, и в ЗАГС унес, если бы закон позволял.

Я засмеялась, хотя от волнения сама едва дышала.

— Очень романтично.

— Я вообще мужик тонкой душевной организации, — пробормотал он мне в волосы. — Ты просто поздно это оценила.

— Лучше поздно.

— Нет. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Вовремя.

И вот в этот момент я поняла: да. Именно вовремя. Несмотря ни на что.

--

Мирон

В ЗАГС мы приехали без пафоса. Без ресторана на полгорода, без вереницы машин, без орущего тамады и без родственников, половина из которых пришла бы не разделить радость, а оценить, кто кому и зачем достался. Я не хотел шума. Полина — тем более. Нам хватило девочек, Славина в роли свидетеля, Матвея с таким лицом, будто он собрался бить мне морду, если я вдруг обижу его драгоценную начальницу, и пары близких друзей, которые действительно были рады за нас, а не просто любопытны.

Лика и Ника выглядели как два маленьких стихийных бедствия в кремовых платьях. Они крутились, спорили, кто понесет подушечку с кольцами, путались в подолах и дергали Полину за руки каждые двадцать секунд, проверяя, не передумала ли она случайно. Полина держалась снаружи спокойно, даже улыбалась, но я видел, как у нее дрожат пальцы, когда она поправляет фату и гладит девочек по волосам.

— Боишься? — спросил я, когда у нас выдалась минута наедине в коридоре.

Она посмотрела на меня из-под ресниц и честно ответила:

— Да.

— Сбежать хочешь?

— Уже нет.

— Хорошо. А то я бы догнал.

Она улыбнулась и вдруг прижалась лбом к моему плечу.

— Мирон… пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что если когда-нибудь мы начнем разрушать друг друга — ты скажешь об этом раньше, чем станет поздно. Не будешь молчать. Не будешь играть в силу. Не спрячешься за своим «я сам решу».

Я провел пальцами по ее щеке.

— Обещаю. Но и ты не сбегай в молчание. Не строй из себя лед. Тебе это не идет.

— Договорились.

— Вот и отлично. А теперь — пошли жениться, пока дети не разнесли госучреждение.

Она рассмеялась. И это был, наверное, самый правильный звук перед тем, как окончательно соединить жизни.

Когда нас попросили поставить подписи, я смотрел не на регистратора. Не на ручку. Не на бумаги. Я смотрел на Полину. На женщину, которая вошла в мой дом злой, раненой, упрямой и чужой, а стала всем. Матерью моих детей. Матерью моего будущего ребенка. Женщиной, ради которой я впервые в жизни добровольно пошел не только в бой, но и в мир. Ради которой захотел не просто защитить, а построить что-то живое. Настоящее. Не из страха потерять, а из желания сохранить.

Она поставила подпись первой. Потом посмотрела на меня — и в ее глазах было столько света, что мне на секунду действительно стало страшно: как будто жизнь дала слишком много сразу, и я еще не успел до конца поверить, что имею на это право.