Книга Папа для моих дочерей, страница 41 – Ева Шах

— Полина не проблема.

— Неужели? — В ее голосе впервые за долгое время прорезалась настоящая эмоция. Не тревога. Не забота. Раздражение. — Она пришла в дом неизвестно откуда, сразу влезла между тобой и детьми, а теперь еще и беременна. И ты называешь это не проблемой?

— Хватит.

— Нет, не хватит, Мирон. Я уже видела, чем заканчиваются твои великие чувства. Одна женщина тебя предала, другая теперь вцепилась в твою жизнь. А ты снова слеп.

Я встал.

— Все.

— Ты даже не хочешь услышать, что я знаю? — бросила она в спину.

Я остановился.

Медленно обернулся.

— Что ты знаешь?

Она вздохнула так, будто это я вынуждал ее говорить неприятное.

— Та женщина, твоя бывшая… приходила ко мне не просто так. Она рассказывала многое. И про детей. И про эту новую. И про то, что история с родством не такая прозрачная, как тебе хочется верить.

Я почувствовал, как внутри холодеет не злость. Хуже. Понимание.

— Ты общалась с ней все это время, — сказал я.

— Я просто собирала информацию.

— О моей семье.

— Чтобы защитить тебя.

— Нет. — Я подошел к ней ближе. — Чтобы контролировать то, к чему тебя не подпускали.

Она впервые за весь разговор отвела взгляд.

И в этот момент что-то окончательно умерло.

Не любовь — ее там давно не было. Последняя надежда. Последнее желание считать, что у меня все-таки есть мать, просто сложная, сухая, неумелая. Нет. У меня была женщина, которая всю жизнь смотрела на меня как на неудобное напоминание о своем поражении.

— Больше не приходи к моим детям, — сказал я тихо.

Она вскинула голову.

— Что?

— И к Полине тоже. И ко мне. На этом все.

— Ты не можешь…

— Могу. И делаю.

— Это из-за нее!

— Это из-за тебя.

Я ушел. Просто встал и ушел. Без крика. Без сцены. Без права на апелляцию.

В машине я сидел минут десять, не заводя двигатель. Смотрел в темноту и чувствовал только одно — пустоту, к которой почему-то все равно невозможно привыкнуть, сколько бы ни прошло лет.

Домой я приехал поздно. Полина ждала в гостиной. В халате, с книгой, которую не читала.

— Ну? — спросила она, поднимаясь мне навстречу.

Я посмотрел на нее. На теплый свет за ее спиной. На уют, на дом, на жизнь, которая случилась со мной вопреки всему. И впервые за долгие годы сказал это вслух:

— У меня больше нет матери.

Полина ничего не спросила. Просто подошла и обняла меня.

И в этот момент я понял: вот теперь — точно все. Дальше только вперед. Только с ней. Иначе — никак.

--

Полина

После разговора с матерью Мирон изменился. Не внешне. Со стороны это заметил бы, наверное, только тот, кто его действительно знает. Для всех остальных он остался тем же: собранным, жестким, опасно спокойным, внимательным к детям, раздражающе уверенным в себе. Но я видела, как в нем будто обрушилась еще одна внутренняя стена. Не громко, не показательно. Просто исчезло напряжение человека, который все еще, где-то совсем глубоко, ждал одобрения оттуда, откуда его никогда не дадут.

В ту ночь он не говорил почти ничего. Просто лежал рядом, крепко прижимая меня к себе, и держал ладонь у меня на животе. Как будто убеждался, что мы здесь. Что не исчезли. Что это не очередная жестокая шутка судьбы.

Я не трогала словами то, что у него болело. Не расспрашивала. Не лезла с сочувствием, от которого ему стало бы только хуже. Просто была рядом. И, кажется, именно это ему и нужно было.