Книга Папа для моих дочерей, страница 40 – Ева Шах

Последняя фраза ударила нас обоих.

Он замер. Я тоже.

Слова повисли в воздухе, как открытая рана.

— Нас, — повторил Мирон тихо.

Я отвела глаза.

Черт.

Черт.

Черт.

Он шагнул ближе. Не резко. Осторожно, будто ко мне теперь нужно подходить, как к дикому зверю.

— Скажи еще раз.

— Не начинай.

— Полина.

— Нет.

— Скажи.

Я подняла голову.

И все. Сопротивление кончилось.

— Нас, — повторила я уже тише. — Меня. Девочек. Ребенка. Всех нас. Доволен?

Он смотрел на меня так, будто в эту секунду я отдала ему не слово, а что-то гораздо большее. Как будто я сама до конца не осознавала, что признала.

Потом его лицо изменилось. Вся жесткость, вся усталость, вся злость на мир куда-то ушли, и осталось такое опасное, глубокое тепло, что мне стало трудно дышать.

— Да, — сказал он честно. — Доволен.

Я стукнула его в плечо. Не сильно. Скорее от бессилия.

— Ненавижу тебя.

— Врешь.

— Иногда — да.

— А иногда?

Он сам сократил расстояние. Сам положил ладонь мне на затылок, медленно перебирая волосы. Сам вынудил смотреть только на него.

— А иногда, — выдохнула я, — ты слишком нужен.

Этого хватило.

Он поцеловал меня так, будто до этого держался из последних сил. Не грубо. Не яростно. Но с той внутренней жадностью, которая бывает только у людей, слишком долго проживших на голоде. Я ответила сразу. Так же. Потому что правды стало слишком много, чтобы притворяться дальше.

Мы не дошли до спальни.

Просто не смогли.

Так и рухнули на диван в гостиной, цепляясь друг за друга, как за спасение. В какой-то момент я смеялась сквозь поцелуи, потому что это было дико — после угроз, схем, поджогов, судов и бывших любовниц оказаться вдруг в этом горячем, почти отчаянном счастье.

— Ты ненормальный, — шепнула я ему в губы.

— Ты тоже.

— Мы ужасная пара.

— Зато живая.

И я впервые за долгое время не стала с этим спорить.

--

Мирон

После истории с Пономаревым и налоговой я ожидал, что будет еще один удар. Такие, как он, редко уходят тихо. Слишком любят оставить за собой хоть какую-то последнюю пакость, лишь бы не признать проигрыш. Но удар пришел не с его стороны.

Его принесла моя мать.

Я давно не питал иллюзий на ее счет. Мы существовали параллельно, как люди, которых связывает фамилия и биология, но не близость. Она почти не вмешивалась в мою жизнь, а я не рвался впускать ее глубже, чем на поверхность. С девочками она тоже была сдержанна — без жестокости, но и без настоящего тепла. Я привык. Смирился. Решил, что так даже проще. Поэтому, когда она сама попросила приехать и «серьезно поговорить», я уже понимал: ждать хорошего не стоит.

Я поехал один.

Полина хотела со мной — по глазам видел. Но отказал. Не из недоверия. Просто не хотел, чтобы она слышала то, что, скорее всего, польется.

Мать сидела в своей гостиной прямая, сухая, как старая линейка. Все то же лицо, на котором возраст лишь подчеркнул жесткость. Она предложила чай. Я отказался. И тогда без лишней прелюдии она перешла к делу.

— Ты собираешься жениться на этой женщине? — спросила она.

— Да.

— Из жалости?

Я медленно поставил чашку обратно на блюдце, хотя так и не сделал глотка.

— Еще раз назовешь ее «этой женщиной», разговор закончится.

Мать чуть поджала губы.

— Ты слишком остро реагируешь. Я лишь пытаюсь понять, почему ты так рвешься в новый брак после всего, что было. У тебя уже есть двое детей. Тебе мало проблем?