Книга Искатель, 2010 №4, страница 88 – Василий Щепетнев, Виталий Забирко, Владимир Соколов, и др.

— «Что имя тебе мое? Умрет, как прибой печальный...»

Тогда-то начинающий поэт и обнаружил, что левитирует в метре от пола. Федя крякнул и, перекрикивая псимонолог, заорал:

— Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальний... Пушкин это, наше все! Бестолочь!

— Правда? — огорчился «пекинес». — И тут не успел!

Елочкин ушел в спальню, громко хлопнув дверью.

— Пригрел, — досадовал он. — Пегас в таблетке!

Сон не шел. В мозгу бродили смутные тени, посасывало в солнечном сплетении. Вроде даже схватило живот. Федор вернулся к столу.

Побившись с час над исчерканным листом, Елочкин простил летучее недоразумение и вновь оседлал его. Они курсировали по квартире. Подлетали к закрашенному ночным фиолетом окну. Наблюдали за снежинками, медленно плывущими в желтоватом сиропе фонарного света. Напротив окна призывно подмигивала вывеска «...птека».

— «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» — пробормотал Елочкин.

— И тусклый, безысходный свет! — загорелся пегасик.

— «Бессмысленный и тусклый свет», — настиг его угрожающий рык Феди.

— Ах, нуда... Было.

В конце концов совместными усилиями они нацарапали пару четверостиший.

Успокоенный и благостный, Федя отправился спать. На душе чирикали райские птички. Почему так хорошо, Елочкин не понимал. Хорошо, и ладно! На подушке покряхтывал во сне утомленный культиватор вдохновения. Федя осторожно почесал его за ухом.

— Свисту от тебя, злодей — летим, к вершинам вдохновения! — срисовал он бурлящую патетику питомца. — А на выходе пшик. Эх ты, Пшик Вдохновенный.

Так пегасик стал Пшиком. Имя свое ему нравилось — рифмовалось с шиком.

Скоро Елочкин вошел во вкус. Полюбил необъяснимой, болезненной любовью перепалки с Пшиком и молчаливый укор стоящих за спиной титанов поэзии. Упрямо перелицовывая известные со школы строки, сердито бурчал:

— Все мы люди, все человеки! Или только Пушкин осень видел? Может, я чувствую, как он!

Вывесив плоды усилий в Интернет, Федор быстро обрел своих читателей. Ими оказались брызжущие ядом пересмешники. Елочкин прослыл непревзойденным мальчиком для битья. Рожденные из праха строки в прах же и втаптывались. Или стихи из сора?

Феде было все равно. Профзаболевание стало хроническим, но упоение приносило несказанное. Лечиться Елочкин не спешил.

* * *

Сейчас, стоя под дождем, Федя обдумывал угрозу пега-сика. Знал не понаслышке — окрыленные существа чрезвычайно обидчивы. Зловредный Пшик вполне мог исполнить обещанное.

— Шучу я! — Ловец пегасов заискивающе улыбнулся. — Какие блогерши? Я-то без тебя как?

— То-то! — Пшик покровительственно глянул на хозяина.

В этот миг из эфирных бездн послышался едва уловимый перезвон. Изысканный узор обертонов — точно по хрусталю Сваровски легонько ударяли тончайшим лезвием. Федя насторожился. Пшик тоже навострил уши, повел носом-кнопкой.

— Кажется, есть, — выдохнул он и с неожиданным проворством метнулся в темноту. Федор нырнул следом.

Оставив бренное тело под козырьком какой-то парадной, Елочкин приземлился на скользком карнизе старинного особняка. Астральное тело Елочкина напоминало физическое, примерно как яйцо Фаберже — яичницу. Гибкий юноша с лунно-бледным лицом. По плечам — смешанные с дождевыми ручейками темные пряди. Фиолетовый Шелковый костюм расшит серебром. Серебрился также подбой черного плаща и шпоры на ботфортах. Впрочем, Федю внешность его занимала мало. Гораздо больше волновало сейчас другое.