Книга Искатель, 2010 №5, страница 55 – Валерий Цуркан, Сергей Борисов, Виктор Сумин

— Ты и не на катере с ним. Блюдет он тебя, на шаг не отпускает.

— Фуфочка заботливый, он за меня жизнь отдаст. — Эля обернулась: — Отдашь?

Фуфа разомкнул губы:

— Отдам.

— Слышал? — девушка опять повернулась к Андрею. — Отдаст, не сомневайся. Знаешь, как мы с ним познакомились?

— Откуда же мне знать?

— Фуфа с Украины, из Одессы. Моряком на сейнере был, они у Антарктиды рыбу ловили. Потом фирма, которой сейнер принадлежал, лопнула, хозяева в бега. Рыбаки кругом должны — за топливо, ремонт, стоянку. Вот их в аргентинском порту и задержали. Полгода мариновали. Стали рыбачки разбегаться. Фуфа мотористом на либерийский сухогруз нанялся, настоящее корыто, на такие всех берут. А тут письмо из Одессы; от невесты, мол, не нужны мне твои переводы, и сам не приезжай, я другого нашла.

Андрей взглянул на Фуфу. Лицо хранителя тела Эльвиры Стругановой было застывшее, точно вылепленное из темной глины. И огнем обожженное.

— Фуфочка в тот день нарезался вдрызг. Вмешался в драку и в запале дал в харю какому-то местному бандюку. А в Панаме с этим строго. Там за такое убивают. Отметелили его, башку проломили и с пирса сбросили. А он выплыл как-то, под причал забрался и уже там сознание потерял. Как его крысы жрали — не чувствовал, а когда за него собаки бродячие принялись — очнулся. Выполз из-под причала, его увидели, в больницу отвезли. Там особо не церемонились: документов нет, зубы выбиты, ребра переломаны, ноги крысами обгрызены, в голове дыра, мозги видно, в общем, не жилец. А он выжил! К нему из полиции приходили, чтобы личность выяснить, а он мычит только. Упрятали его в психушку, куда-то же девать надо было. Там к нему речь стала возвращаться, он уже не только мычал да пальцами перед глазами крутил, иногда слова стал говорить. Только никто его не понимал, он же по-русски сипел и шепелявил! Все, что по-испански и по-английски знал, начисто забыл. На его удачу, доктор там был, который моим постоянным клиентом состоял. Знал он, что я из России, вот и обронил между делом, что в их дурдоме вроде как русский завелся. Я пошла поглядеть. Увидела — страшно стало: голова в шрамах, худющий, глаза пустые. Спросила, как зовут. А он фукает только. «Ладно, — говорю, — будешь Фуфой». Навещала я его часто и, знаешь, привыкла. Дантиста оплатила, чтобы зубы ему вставил. В то, что вылечат его, не верила, но — бывают же чудеса! — пошел Фуфа на поправку. Постепенно в голове у него малость прояснилось. Речь совсем наладилась, хотя молчуном он заделался тем еще. Забрала я его из клиники, у себя поселила. Когда из Панамы решила уехать, спросила, куда он теперь: в посольство — и в Одессу, к родителям? А он говорит: «Нет у меня дома. Ты мой дом. С тобой поеду». Я от него ни до, ни после такого количества слов за один присест не слыхала. Ты Экзюпери читал?

— В детстве, — сказал Андрей.

— У него в «Маленьком принце» правильно сказано: мы ответственны за тех, кого приручили. Не могла я его бросить! Со-ображать-то он соображает, но врачи сказали, ему беречься надо: при таких травмах от кровоизлияния умереть или из-за тромба — запросто. Достала я Фуфе новые документы, и стал он Диего Санчесом.

— А как его настоящее имя? — спросил Андрей тихо, испытывая неловкость из-за того, что говорит при Фуфе так, будто его и нет рядом.