Книга Искатель, 2010 №5, страница 4 – Валерий Цуркан, Сергей Борисов, Виктор Сумин

И вдруг я разглядел еще кое-что. Димку Егорова, выходящего из челнока. Но оказалось, что это не он, а похожий на него седой старик. Я, конечно, сразу смекнул, что это рокировка — так называют побочный эффект сканирования памяти, когда вспоминания о последних минутах жизни попадают в более ранний период. Почти со всеми случается и выявляется довольно просто: если в ретроспекции присутствует предмет, не соответствующий эпохе, знайте — это рокировка.

Какое опьяняющее состояние, когда заглядываешь в храм Гения! Жаль, что это не продолжается вечно. Я буду только рад, если в моем шлеме сгорит защита. В этом случае до конца своих дней я останусь графом Толстым.

Он был разносторонним человеком, я таких называю человек-радуга, потому что они блещут всеми возможными цветами. Помимо своей профессиональной писательской деятельности он занимался несвойственными для аристократов делами. Он и сады выращивал, и собственное хозяйство вел. Открыл школу для бедных крестьян, которую, правда, забросил после женитьбы. Пробовал себя и в музыке, и в скульптуре, но сделал лишь несколько бюстов жены. И, что самое главное, он умел любить. Всеми цветами Радуги. Любил он все и всех, а это значит, что он любил жизнь. В отличие от многих из нас. Ведь то, что мы называем любовью, зачастую оказывается всего лишь иллюзией любви. Нам кажется, что мы любим жить, а на самом деле мы уже сыты по горло этой жизнью.

Нет, не добраться нам до той вершины, с которой он смотрит на нас. Нет в нас той чистоты, того тепла человеческого, у нас просто времени на это не хватит. «Заклюют они твоего гения!» — вспомнил я Димкины слова.

Господи, как редко встречаются в нашем склочном мире такие люди! Дело даже не в том, что он умел делать и что он сделал для нас, а в том, каким светлым был человеком. Одна минута, проведенная рядом с ним, не забудется никогда.

Пока машина обрабатывает информацию, у меня есть немного времени, чтобы задать Льву Николаевичу несколько вопросов. И я в состоянии легкого ступора глупо спрашиваю его о том, какой была погода в тот день, когда он, больной, сошел с поезда на станции Астапово.

— Дождь шел, — ответил он и, пристально посмотрев на меня изучающим взглядом, добавил: — Но вы же не об этом хотели спросить?

Я глупо промолчал, а он улыбнулся.

— Вы напоминаете мне одного юродивого, который приходил к нам в Ясную Поляну. Он говорил малопонятные вещи с чрезвычайно умным видом. Забавный народ. И счастливые они, и несчастные в одном лице. Любил я их.

— Чем же я на него похож? — спросил я, отключая машину.

— Вы хотите мне что-то сказать и не можете по каким-то причинам.

Нажатием кнопки я утопил стены в пол.

— Да, едва не забыл, — сказал Толстой. — Ваш давний друг шлет вам привет.

Я не успел переспросить его, о каком друге он говорит. В этот момент время истекло, дзенькнул сигнал готовности и два оператора вывели Толстого из зала. Время не ждет. Еще немного — и могут начаться серьезные изменения.

Мне стало грустно. Он ни о чем не подозревает. Его умертвят и вернут в тот день и час, откуда забрали. Кодекс Времени переполнен запретами, и основной закон гласит, что прошлое изменять нельзя ни под какими предлогами. Если человек умер, то в будущем ему нет места. Мы вправе распоряжаться своей судьбой, можем строить ее собственноручно, но прошлого касаться запрещено. Иначе каждому захочется переписать историю на свой лад.