Книга Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер, страница 148 – Роберт Кеппел

Когда Тед закончил, я ненадолго задумался. Можно ли представить такого «парня в костюме-тройке» – будто профессора из колледжа, – который нападает на проститутку, убивает ее, а затем семь лет продолжает убивать других? И представить, как этот человек, яростно ненавидящий женщин, оказывается арестован женщиной-полицейским. Для него это должен был быть худший кошмар. И все же он подчинился закону, понес наказание – а затем пересек целый штат, чтобы снова вернуться к убийствам. Сколько женщин заплатили за то, что, по мнению Стано, тогда сделала с ним женщина-офицер?

Я рассказал Теду, что на семинаре в Атланте встретил детектива, допрашивавшего Стано.

— Я подошел к нему и сказал: «Боже, я не понимаю, почему это я здесь выступаю. Это вы должны рассказывать свою историю». Он только развел руками: «Посмотрите на меня!»

Тогда я не уловил смысла. Понадобилось время, чтобы понять, почему он так расстроен. В своем отделе он считался изгоем – не потому, что сделал что-то неправильно, а потому что не смог «упаковать» дело так, как хотелось руководству. Вместо того чтобы извлечь уроки и использовать его опыт, отдел фактически возложил на него вину. А ведь в большинстве случаев, если у вас есть убийца, информацию приходится собирать месяцами, буквально по крупицам. Чтобы выстроить картину, нужно брать то, что дают, и работать с подозреваемым настолько, насколько это возможно. Большинство начальников полиции этого не понимают и считают, что все убийцы одинаковы.

Тед подытожил все куда жестче:

— Ну, это был полный бардак. Я уверен, что на него оказывали всевозможное давление. Но то, как с Джерри обошлись, было возмутительно. Никто не пригласил человека, который действительно знал бы, что делать. Они разговаривали с ним бессистемно, отрывочно, таскались по штату, показывали ему разные дела. Вся картина его показаний оказалась искаженной. Сейчас трудно сказать, за что он на самом деле был ответственен. Два с половиной года обвинение терпеливо возилось с ним, а потом просто устало. Вместо пожизненного ему вынесли три смертных приговора – и Джерри замолчал.

Он уточнил:

— Я не имею в виду, что он перестал говорить совсем. Я имею в виду, что они так и не смогли вытянуть из него все, что он знал. Они так и не проверили, говорил ли он правду. А у меня осталась масса вопросов.

Если Джерри говорил правду о первых убийствах в 1973 году – о двух автостопщицах, – то вероятность того, что он сделал куда больше, была огромной. Ведь в его истории зияли месячные и годовые провалы – промежутки, когда якобы «ничего не происходило». Он не сказал полиции, чем занимался все это время, а полиция не стала расспрашивать.

— Это потому, что он ничего не делал за пределами города? – спросил я.

— Нет, черт возьми, нет, – ответил Тед. – Это были периоды, когда… я не хочу его анализировать, но знаю Джерри так хорошо, как это вообще возможно. Он прикрывается напускным весельем, но у него низкая самооценка, усиленная пьянством. Он не закончил школу. Не задерживался ни на одной работе. Семь лет он жил у родителей – или в их домах – или какое-то время с женой в трейлере. Он не делал ничего, кроме случайных подработок, пил, разъезжал по округе и получал деньги от родителей. После развода и потери работы у тестя он вернулся в родительский дом. Жена выгнала его из трейлера. Я чертовски хорошо знаю: в тот период он был зол, враждебен и чувствовал себя хуже, чем когда-либо. И у него было больше свободного времени, чем за многие годы. И что, за целый год ничего не произошло?