Книга Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер, страница 136 – Роберт Кеппел

А затем, в октябре 1984 года, он позвонил мне.

Шел 1988 год. С нашего с Дейвом Райхертом разговора с Тедом в тюрьме города Старк, Флорида, прошло уже четыре года. К тому моменту, когда мы снова готовились к интервью, делу Грин-Ривер исполнилось шесть лет, а наши отношения с Банди давно перестали быть простой перепиской. Я приехал сюда по его просьбе: срок последней апелляции подходил к концу, и его жизнь измерялась уже месяцами, если не неделями. Я думал, что тема нашего разговора в 1988 году возникла спонтанно, но ошибался. Тед стремился научить меня тому, как брать интервью у серийных убийц, – хотел, чтобы я овладел приемами, которые смогли бы вызвать признание у него самого. Это было частью его плана: Тед сохранял лицо, а я учился вести разговор без презрения, с уважением. Так он пытался в последний раз вернуть себе контроль над ситуацией.

То, что мы говорили об интервьюировании серийных убийц, было заранее просчитано – и с его, и с моей стороны. Я намеревался подробно расспросить его о том, как он сам подходил бы к такому интервью, и в конце концов задать главный вопрос: при каких условиях осужденный убийца, такой как он, начал бы говорить о своих преступлениях? Как бы он взял интервью у Ривермена? Но и это было игрой. Я знал по опыту: Банди будет обсуждать все – схемы, мотивы, ошибки следствия, – но аккуратно обходить любые упоминания собственных убийств. Так он устанавливал контакт и завоевывал доверие. А его замечания о допросах серийных убийц действительно представляли ценность для следователей.

Прежде всего, Банди подчеркивал: подозреваемого в серийных убийствах нужно допрашивать как можно скорее после задержания. Любая пауза даст ему время оправиться, закрыться и начать отрицать все, тем самым подрывая шансы на продуктивный диалог. Я спросил его, что бы он сделал на месте детектива, который только что арестовал Ривермена.

— Что ж, хороший вопрос! – ответил Банди. – Я много лет думал об этом, опираясь на собственный опыт. Я видел людей, которые разговаривали с полицией, и тех, кто отмалчивался. И видел, к чему это приводило. Были парни, с которыми, как мне казалось, обращались правильно в рамках работы полиции, и были те, с кем поступали иначе.

— В юридическом смысле? – уточнил я. – В соответствии с правилами Миранды^[17] или в плане получения информации?

— Только в плане получения информации, – отрезал Тед. – Юридическая сторона – это одно. Но вопрос в том, дают ли они парню высказаться или же моментально «отключают» его угрозами и давлением.

Тед напомнил мне, что он прожил в тюремной среде более десяти лет, и для него стало своего рода призванием слушать рассказы заключенных о том, как проходили их задержания. Его искренне интересовало, почему одни убийцы признаются, а другие – нет; что они рассказывают полиции и что скрывают. Эта игра увлекала его. Он чувствовал, что получает от своих собратьев-убийц версию, отличную от той, которую услышит полиция.

Банди признавал, что и сам не всегда располагает полной картиной:

— Я допускаю, что и мне не рассказывают всей правды.

Он понимал, насколько это осложняет работу следствия: убийца всегда имеет преимущество, потому что только он знает все факты преступления. Следователь ограничен тем, что удалось собрать в ходе расследования, и порой не располагает достаточными сведениями, чтобы опровергнуть версию подозреваемого. Опытный серийный убийца чувствует это: понимает, когда полиция пытается выудить детали, потому что без его помощи дело не закрыть. В такой ситуации его невозможно заболтать или сломить давлением.