Книга Восхождение, страница 42 – Николас Биндж

Я не падал духом, скорее, меня расстраивало, что Санти считает необходимым прятаться. Что же с ним случилось в раннем детстве? Обижаться тут было не на что – поведение мальчика явно не имело отношения лично ко мне.

Я скучал по Наоко. Она проводила большую часть времени с Санти – он в ней страшно нуждался. Конечно, я чувствовал себя одиноким. Еще совсем недавно после работы мы устраивались в гостиной, забравшись с ногами на диван, и потягивали красное вино, наслаждаясь мерцанием свечи в углу. Включали телевизор или говорили обо всем на свете – о жизни, о медицине, о событиях в мире.

Теперь же Наоко постоянно была занята: то купала Санти, то укладывала его спать. Мне почти не доставалось ее внимания. К тому времени, как она заканчивала ставшие обычными вечерние процедуры, уставала так, что засыпала как убитая. Иногда мы все же старались не ложиться рано – включали телевизор, как раньше, только все это было уже не то. Мы пялились в экран и почти не разговаривали.

Я не мог внутренне не восставать против нового порядка. Конечно, убеждал себя: дело вовсе не в Санти, а в самой ситуации. Увы, я себе лгал.

Кроме негодования, я испытывал гнетущее чувство вины, поскольку не знал, как решить проблему. Этот груз давил на плечи весь день, словно забравшийся на шею призрак. Шептал на ухо, убеждая: ты, мол, сколько угодно можешь считать себя хорошим человеком, совершающим добрые правильные поступки, но не обманывайся – за этой маской ты пытаешься скрыть свой махровый эгоизм.

Я делал то, что умел. Начал работать еще усерднее, а приходя домой, брал на себя все, чем был способен заняться по хозяйству: стирку, покупку продуктов, уборку. Мыл за всеми посуду, даже когда приходилось ужинать одному, в другой комнате. Заботился о Наоко и Санти, не обращая внимания на себя. Я был истощен, разочарован и находился на грани.

И все же чувство вины порой отступало, пусть и ненадолго.

Наконец Санти перестал от меня шарахаться. Высовывал мордашку из-за угла, когда я открывал входную дверь, и наблюдал за мной – настороженно, но с любопытством. Порой выскакивал посмотреть, что я принес из магазина. Он любил хлеб в любых видах, а больше всего – рогалики. Если вдруг находил их в пакете среди покупок, обязательно хватал все и убегал в свою комнату.

Прошло одиннадцать месяцев, а Санти так и не заговорил. Мы уже начали сомневаться – вернется ли вообще к нему речь.

Наоко любила его безмерно, и я видел: это навсегда. Она предложила подать документы на усыновление, и у нас не возникло по этому поводу никаких разногласий. Процесс выглядел для нас обоих естественным – мальчик стал частью нашей жизни, и мы считали, что так будет вечно.

Время шло; теперь, когда я возвращался с работы, Санти поджидал меня в прихожей. Пусть не каждый день, но довольно часто. Наоко присаживалась рядом с ним на корточки, улыбалась и обнимала, и на лице Санти тоже расцветала широкая улыбка. Он начинал тихо ворковать, потом подбегал ко мне и крепко прижимался.

В такие секунды чувство вины пропадало напрочь вместе с возмущением, грустью и усталостью. Меня омывала бурная волна любви, захлестывала с головой.

Как-то вечером, когда я купал Санти, он вдруг потянулся ко мне. В руках у него был игрушечный кораблик, который мы обычно запускали в ванну. Санти покачал им в воздухе и что-то заворковал.