Книга Восхождение, страница 2 – Николас Биндж

Он так больше и не вернулся. Ни разу не написал и не позвонил.

Я ждал. Вдруг будет какой-то знак? Может, Гарольд бродит по свету в поисках артефактов, совершая невероятные открытия? Со временем я поймал себя на том, что невольно предпринимаю попытки найти брата. Сперва связался со старыми друзьями, затем посетил несколько университетов, где он когда-то преподавал. Растущее во мне беспокойство начало выплескиваться через край, но я убеждал себя: Гарольд есть Гарольд, подобные эскапады вполне в его духе.

Так минуло два года; мои усилия не дали решительно никакого результата. Похоже, я сознательно посвятил себя бесполезному предприятию. Разговаривал с полицией, наводил справки в лабораториях, где брат занимался исследованиями. По выходным совершал поездки к старинным знакомым и коллегам, используя связи в юридической сфере, чтобы беспрепятственно вести расследование. По настоянию Харриет я делал все, что мог, пытаясь определить, куда мог податься Гарольд.

Увы, на его след я так и не напал.

Не нашел ни единого намека, ни грамма полезной информации. Такое впечатление, словно зимой девяностого года брат просто растворился в эфире.

Остались лишь письма, которые мы зачитали до дыр. Неделями изучали вместе с дочерью заляпанные пятнами кофе страницы, усаживаясь вечером за кухонный стол. Корпели до утра и с каждым разом находили в посланиях все меньше смысла.

Время неумолимо шло, и жена вздыхала, видя, как мы с Харриет теряем остатки надежды. Осенью девяносто восьмого мы с Поппи наконец официально заявили о смерти Гарольда.

Странно сознавать, что некоторые воспоминания не покидают тебя никогда. Даже теперь я порой вижу себя сидящим в садике у часовни. Холодный утренний ветерок пощипывал кожу, и я, погрузившись в размышления, машинально запахнул куртку. На дворе был ноябрь, и уже через два дня мне предстояло произнести речь в честь Гарольда на его похоронах. Увы, я так и не сумел сочинить ничего дельного.

Эмоциональный стиль никогда не был моим коньком – я набил руку на записи свидетельских показаний и составлении судебных повесток, – и все же хотелось почтить память Гарольда, рассказать о наследии, что он за собой оставил. Так или иначе, каждый раз, когда я заносил ручку над страницей, в голове возникала звонкая пустота. Чем дольше я маялся, тем с большим упреком на меня смотрел девственно-чистый лист бумаги.

Дело в том, что я никогда по-настоящему не знал своего брата.

За исключением последних нескольких лет перед таинственным исчезновением, я видел его нечасто. В двадцать он начал учиться на врача, а к тридцати уже работал консультирующим хирургом. Всегда был занят, всегда востребован. Когда я предлагал встретиться, Гарольд извинялся: сейчас не может, но как-нибудь обязательно найдет время. Потом он ушел из медицины, так и не объяснив причин, хотя свободнее все равно не стал – то участвовал в исследованиях горных образований в Южной Америке, то трудился над доказательством математической теоремы в Индии. Мы с братом вели совершенно разную жизнь; казалось, он обитает в другом мире, куда мне доступа нет.

В детстве Гарольд был неуклюжим, тихим и задумчивым мальчиком. Учителя в начальных классах даже одно время считали моего брата немым. На небольшом округлом лице Гарольда постоянно лежала печать сосредоточенности; он часто хмурил брови, словно окружающее приводило его в замешательство. Мы с сестрой пребывали в уверенности: у младшенького не все в порядке с головой. О, как мы ошибались! Он просто совершенно иначе ощущал мир. Мы воспринимали его как данность, а Гарольд видел в нем возможности. Там, где для нас все было ясным и понятным, он чувствовал неопределенность. Там, где мы вставали в тупик, Гарольд делал странные для нас выводы и обнаруживал неочевидные связи.