Книга Опалённая жизнь, страница 57 – Мари Милас

Ему почти год, но я до сих пор как ненормальная подношу палец к его

носику-пуговке, чтобы проверить дыхание, когда он спит. Временами мне самой страшно крепко

уснуть из-за усталости и что-то пропустить. Знаю, мне не пошли на пользу прочитанные

исследования о причинах детской смертности. Но… я хотела быть готовой ко всему. Не сказать,

что быть матерью страшно.

Страшно быть матерью одной.

— Ш-ш-ш, — покачиваю я Лео, освобождая одной рукой грудь. Он вгрызается в нее,

как одичавший, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы не пискнуть от боли.

Последние пять суток Лео явно намеревается отгрызть от меня кусок своим зубом,

который никак не может прорезаться. Это наше четвертое пробуждение за ночь, и я, честно

говоря, чувствую, что скоро засну стоя. Я хожу по комнате, пока маленькая теплая ручка

сжимает подвеску между моих ключиц. В самые беспокойные моменты Лео ненавидит, чтобы мы

сидели или лежали. Ему нужно движение и покачивание, а мне нужен новый позвоночник. И не

могу сказать, что проблема только в том, что Лео тяжелый…

Нет. Тяжелое все остальное.

Я напеваю какую-то бессвязную мелодию под аккомпанемент громких причмокиваний.

Постепенно Лео прекращает есть и, прижавшись к груди щекой, по которой стекает капелька

молока, крепко засыпает.

Я хожу еще минут десять, ощущая, как мой живот стонет. Если мне казалось, что во

время беременности хотелось есть, то это даже рядом не стоит с голодом во время грудного

вскармливания.

Клянусь, иногда я готова отгрызть себе руку от того, как хочуесть.

Я аккуратно опускаю Лео в кроватку, покачивая его до тех пор, пока голова не

коснется матраца. Потом я продолжаю похлопывать его по попке и начинаю дышать лишь в тот

момент, когда делаю два шага назад.

Никогда не знаешь, можно ли шевелиться и точно ли ребенок уснул. Иногда он может

спать так крепко на моих руках, что я могу чихнуть, и он не шелохнется, но стоит положить

его в кровать, как его глаза сразу же распахиваются, а на лице появляется улыбка.

Хотела бы я просыпаться за секунду и чувствовать себя такой же бодрой.

Я тихо выскальзываю за дверь спальни и крадусь на кухню, обходя стороной

скрипучую половицу. Мне срочно нужно что-то съесть, и если хоть что-то в этом доме скрипнет

или хлопнет, то у Лео будет самая разъяренная мать на белом свете.

Часы духовки показывают два часа ночи.

— Боже, — тихо стону я. — Всего лишь два ночи.

Я так надеялась, что эта адская ночь уже подходит к концу. В такие тяжелые дни

время кажется бесконечным. Да, не факт, что утром все станет лучше, но иногда хочется, чтобы

просто темнота отступила.

Я быстро делаю себе сэндвич и наливаю стакан молока. Хлеб крошится, сыр падает

мимо тарелки на пол, и я слишком устала, чтобы поднимать его сразу. Делаю это спустя время.

Пять (шестьдесят пять) секунд еды, полежавшей на полу, — не смертельно. Так я теперь думаю

почти обо всем.

Я ем стоя, опираясь бедром о кухонный шкаф, потому что если сяду — могу не

встать. Потому что если не встану — могу закрыть глаза. А если закрою глаза и сон окажется

сильнее меня, то никто не сможет услышать моего ребенка. Никто не перевернет его на бок,

если вдруг он срыгнет. Никто не защитит его.

Холодное молоко приятно царапает горло, и я пью его слишком быстро, почти жадно,