Книга Опалённая жизнь, страница 53 – Мари Милас

девизом и социальной сетью, где мы должны заниматься какой-то ерундой для привлечения

внимания молодежи к профессии. Займись этим, потому что, очевидно, мое лицо, — он взмахивает

рукой, — не такое привлекательное, как у вас с Томасом, например.

Я встаю, слегка разминая ноющую шею после тренировки. Темнота в голове

отступает, позволяя мыслям, на которые меня натолкнул этот разговор, будоражить кровь.

— Я передам комплимент Томасу, — усмехаюсь я. — Думаю, если заснять его ямочки

на щеках, то у нас будет большой прирост женщин в команде.

— Джемма пооткусывает им головы, так что нужно знать меру.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Я сделаю все возможное, чтобы соответствовать

званию лейтенанта.

Марк кивает.

— А теперь иди и приведи себя в порядок. Ты мне не нужен злым, как черт.

Я киваю и выхожу. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком. Так вот что Томас

имел в виду, говоря о плюсах? В моей груди впервые за долгое время появляется не злость…

А надежда.

На следующее утро после смены, которую пришлось провести в чертовой дежурке,

потому что мой капитан — сварливая задница, я направляюсь к своему дому.

Наконец-то спустя почти месяц строители готовы приступить к работе. Они должны

начать поднимать дом, и мне слишком страшно доверять им что-то подобное.

Я сворачиваю на подъездную дорожку и вижу громоздкую технику, припаркованную

возле моего перекошенного дома. Желтый кран, грузовик с длинной платформой и еще какая-то

махина, которая выглядит так, будто может поднять половину Монтаны.

Дом… все еще стоит криво.

Я выхожу из машины и несколько секунд просто смотрю на него. Когда-то этот дом

был идеальным. С белыми стенами, широкой верандой с множеством кашпо с цветущими

маргаритками и окнами, из которых открывается захватывающий вид на озеро. Когда-то этот дом

был полон смеха моих родителей и маминого «Гаррисон Эшфорд, твой язык — твой враг».

Улыбка тянет мои губы, когда спустя годы в моей голове все еще звучит ее

возмущенный, но все равно мягкий голос. Но вместе с этим грудь сдавливает привычная тяжесть.

Я уверен, что родители не планировали, что все сложится так… что в итоге их ребенок

останется один.

Но жизнь распорядилась иначе. Мама без конца болела с того момента, как родила

меня в сорок два года. Беременность и роды так сильно ударили по ее организму, что она даже

перед смертью в шутку припоминала мне, каким тяжелым я родился.

Я знаю: мама считала меня подарком. Но даже в свои двадцать один я не мог

смириться с мыслью, как тяжело достаются дети. Как они могут покалечить тело женщины

настолько, что та не сможет подняться с кровати.

Несмотря на это, мама всегда смотрела на меня с огромной любовью и неугасающим

смехом в глазах даже тогда, когда злилась.

Я помню это слишком хорошо и четко. Больничная палата пахла отвратительно, а

мама все равно умудрялась жаловаться на еду так, будто мы сидели за кухонным столом.

— Эммет Эшфорд, — сказала она тогда отцу, глядя на него с больничной койки. —

Если я умру от этой овсянки, это будет самая позорная смерть в истории.

Мы с папой тогда рассмеялись, хотя смеяться совсем не хотелось. Она всегда умела

делать так, что даже самые тяжелые моменты казались… легче. Папа стоял у окна и смотрел на

женщину, которая исчезает у него на глазах.