Книга Опалённая жизнь, страница 36 – Мари Милас

Priority 1.

Кто-то зажат в металле и ждет, пока чужие руки разрежут железо, чтобы снова дать

шанс на жизнь.

Я сглатываю, повторяя про себя снова и снова до тошноты.

Сегодня не моя смена.

Сегодня я должен спать.

Сегодня я обычный человек.

Но это слово — «обычный» — звучит так чуждо, будто его приклеили ко мне.

Возможно, я действительно нарцисс, но у меня не получается смириться с этой обычностью и

бесполезностью. Не после того, как я годами делал что-то важное. Спасал жизни. Ничего не

боялся.

Я встаю и подхожу к окну. Ночь в Монтане холодная и темная, как мой сон. Только

здесь, в реальности, есть вуаль ярких звезд и низко висящая луна. Они смотрят на меня, как

безмолвные товарищи, наблюдая за тем, что я сделаю дальше.

Где-то далеко уже воет сирена, и сердце начинает подстраиваться под этот звук.

Оно несется галопом, каждый удар молотом бьет по грудной клетке.

Я знаю, что парни справятся, но внутри все равно что-то скребет. После комы я

стал… другим. Тело будто не до конца мое. Иногда я думаю, что засну и могу не проснуться.

Иногда — что просыпаюсь, а часть меня остается где-то там, в девяти месяцах темноты,

напоминающей мазут.

И писк пейджера является доказательством.

Что я все еще здесь.

Что я могу.

Что я нужен.

Что я жив.

Я провожу рукой по голове, задерживаясь на шраме у затылка. Кожа неровная и

грубая, местами лишенная волос. Боже, это не тело, а дорожная карта в ад.

Как мне надоело натыкаться руками на постоянное напоминание о том дне. О своем

безрассудстве, чуть ли не стоившем мне жизни.

Пейджер снова коротко вибрирует, оповещая об обновлении. Я смотрю на экран.

Patient extricated. CPR in progress.2

[2]

Скорее всего, произошла остановка сердца.

Я сжимаю пейджер в кулаке так сильно, что пластик скрипит. Резко выдыхаю, делаю

шаг к шкафу, но потом останавливаюсь. Это не моя смена. Не говоря уже о том, что слишком

поздно. Пострадавшего от остановки сердца спасет только чудо.

А я никогда не был чудотворцем.

Я медленно возвращаюсь к кровати и сажусь. Когда мое сердце начинает замедлять

ритм, тишину ночи прорезает крик. Плач Лео я услышал бы даже под водой. Он так хорошо

знаком, что мне удается узнать его по первой высокой ноте, которую он берет с мастерством

оперного певца.

За последние несколько недель, что я живу в доме Томаса, было лишь пару ночей,

когда детский плач не становился саундтреком ночи.

Я сижу до последнего, слушая, как в соседнем доме ребенок изводит свою мать. Все

внутри меня ревет и кричит о том, что ей нужна помощь. Но я слишком хорошо знаю Лолу. Эта

женщина до последнего будет говорить, что «она справляется», даже если небо будет падать.

Да и навряд ли сумасшедший сосед, врывающийся в ее дом, выглядел бы адекватно

посреди ночи, верно? Верно.

Плач Лео на мгновение стихает, а потом возобновляется по новой, только вот на

этот раз громче и ближе. Я выглядываю в окно и вижу, что Лола укутывает ребенка в плед и

кладет в коляску.

Десяток минут мои ноги протирают дыры в полу Томаса, прежде чем несут меня на

первый этаж и к двери во двор. Я вспоминаю, что на мне лишь трусы, и, ворча, возвращаюсь

наверх, чтобы надеть что-то более приличное и не довести до сердечного приступа всех

соседей.

Меган и Фокс просыпаются и начинают носиться за мной, будто мы играем в какие-то