Книга Вижу тебя, Лили, страница 36 – Анна Флин

Кривой намёк на шутку, но голос звучит сухо.

— Надень.

Накидывает шлем мне на голову, натягивает ремешок. Слишком туго.

— Ай, – вырывается шепотом.

— Лучше так, чем твой мозг на обочине, – бурчит ник. Снимает с себя кожаную куртку, кидает мне. – Это тоже.

Куртка тяжёлая, с чужим теплом внутри, пахнет бензином, ночным воздухом и чем-то острым, едва уловимо металлическим.

— Ник, я…

— Никаких «я», – отрезает он. – Левая нога сюда, – показывает на подножку. – Потом перекидывай правую и садись вплотную. Если начнёшь держаться за сиденье – слетишь к чёрту. Держись за меня.

Мир сужается до его спины и блика на баке. Делать шаг страшно. Но ноги всё равно подчиняются. Ставлю ногу на подножку, перекидываю другую через сиденье. Сажусь. Пальцы сами вцепляются в его футболку. Ткань тёплая, под ней чувствуются напряженные мышцы.

— Крепче. – Он оборачивается на секунду. Светлые глаза чуть прищурены. – Не отпускай.

Пальцы сжимаются в кулаки. Обнимаю его за талию, прижимаясь сильнее, чем хотелось бы. Стыд смешивается с паникой, но это лучше, чем лететь на асфальт.

Двигатель оживает низким рыком, вибрация проходит по телу. Асфальт под колёсами дрожит. Байк трогается. Сначала медленно, потом быстрее. Ветер тут же бьёт в шлем, забирается под ворот куртки, обжигает шею.

Город превращается в полосы – вывески, окна, машины. Всё смазывается.

Сильнее прижимаясь к Нику, впечатываюсь в его спину, будто от этого зависит, доедем мы или нет. Сердце колотится в ритм с оборотами двигателя. На поворотах байк наклоняется, и кажется, ещё чуть-чуть – и мы просто рухнем.

Вырывается короткий всхлип, но его глушит ветер.

Через несколько минут – или вечность – байк резко замедляется. Передняя вилка клюёт, меня почти выкидывает вперёд, но рука Ника на секунду удерживает за колено.

— Жива? – спрашивает он, не глядя.

Не отвечаю. Киваю, забывая, что он этого не видит.

Он глушит двигатель. Тишина после рёва мотора кажется неправдоподобной. Перед нами – стеклянный фасад Мемориальной больницы Сент-Джозефа. Холодный, безликий, сияющий.

Пытаюсь стянуть шлем сама, но ремешок застегнут так туго, что пальцы не слушаются.

Ник встаёт рядом, одним движением отщёлкивает застёжку и аккуратно снимает шлем. Волосы рассыпаются по плечам, электризуясь и цепляясь за щёки.

Его пальцы на секунду задерживаются у подбородка.

Сдёргиваю с себя куртку – она горячая от моего тела. Бросаю в сторону Ника, и он ловит её одной рукой. Но я уже отворачиваюсь, даже не смотря, попала ли.

Влетаю в приёмное отделение. Холод от кондиционеров бьёт по лицу, пахнет антисептиком, лекарствами, чем-то металлическим. Пол блестит, свет слепит. Грудь стягивает так, будто воздух здесь плотнее воды.

Но одно знаю точно: дальше останавливаться нельзя. Бабушка там.

А возле входа, в дверях, Ник остаётся на секунду, задержавшись, будто проверяет пространство взглядом. Потом тихо заходит следом – тенью позади.

У стойки ресепшен – женщина лет пятидесяти, в голубой форме, с бейджиком на груди: «Сьюзен, RN». Я хватаюсь за край стойки, почти повисаю на ней, дыхание рвётся наружу с хрипами.

— Простите, – выдыхаю судорожно. – Мне нужно в отделение интенсивной терапии. Элеонор Холлоуэй. Она моя бабушка. Я её внучка!

Голос дрожит, и я слышу, как он срывается, становится высоким и беспомощным.