Книга Вижу тебя, Лили, страница 38 – Анна Флин

Опускаюсь на стул, словно кто-то выключил гравитацию и тело перестало быть моим. Ник стоит рядом, не торопясь садиться. Его руки сжаты в кулаки, взгляд – острый, сосредоточенный, как будто он не хочет, но обязан быть здесь.

Дверь открывается, и в комнату входит доктор Сандерс. Он всё тот же – собранный, уставший, в белом халате. Его лицо серьёзное, но не безучастное. Он садится напротив нас, кладёт на стол папку, раскрывает её так бережно, будто боится, что внутри – не бумаги, а наша жизнь, разрезанная по швам.

— Я знаю, как вам тяжело, – говорит он ровным, но тёплым голосом. – Элеонор поступила в реанимацию с острым приступом респираторной недостаточности. После перенесённого инфаркта и недавней операции её организм оказался крайне ослаблен. Мы действовали быстро: подключили аппараты ИВЛ, дали препараты для поддержания давления, сделали всё, что могли…

Он делает паузу, и моё сердце сжимается. Я перестаю дышать, боюсь услышать то, что уже понимаю.

— Несмотря на все усилия, её сердце остановилось. Она скончалась во сне. Мирно. Без боли. Время смерти – 14:42.

Голова тяжелеет так резко, будто в неё вставили бетонный блок. Не боль – пустота. Звон в ушах растёт, и слова… просто исчезают. Они есть, я их слышу – но словно через стекло, через несколько слоёв льда.

Сижу неподвижно. Пальцы автоматически сжимаются в кулаки, но я почти не чувствую кожу, не чувствую ногтей, не чувствую ничего.

Генри опускает глаза. Медленно. Осторожно. Как будто боится причинить мне лишнюю боль одним движением.

— Лили… – тихо говорит он.

Киваю. Не понимаю зачем. Просто кивок. Механический.

Мир не рушится – он затихает. Как будто звук выключили. Бледнеет, будто кто-то взял и убрал все цвета.

Я коротко выдыхаю. Сглатываю – челюсть судорожно дёргается. Горло сжимается не от слёз – от какой-то тягучей, чудовищной пустоты, которую даже не назовёшь болью.

Стул падает не от того, что я резко встаю, – я просто отодвигаю его ногой, и у него не хватает сил стоять. Он грохочет, а я – нет.

Я не кричу. Не плачу. Не хватаюсь за голову театральным жестом. Просто смотрю в одну точку.

Бабушки нет.

Эти слова проходят насквозь, как холодный ветер, и оставляют после себя боль.

Ник стоит рядом. Он не двигается. Лицо застыло, челюсть сведена до боли. Плечи подняты – защитная реакция, привычная. Он будто сам не понимает, что должен делать.

Потом – одно резкое, неровное движение. Он оказывается рядом быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Его рука ложится мне на плечо – твёрдо, чуть грубовато. Он не обнимает сразу. Он просто удерживает.

— Лилиан, – говорит он низким, хрипловатым голосом. Без пафоса. Без попытки «успокоить». Словно просто называет моё имя, чтобы я не исчезла вместе с этой тишиной внутри.

Я вдыхаю – едва слышно. Грудь подаётся вперёд – будто пытается вспомнить, как дышать.

— Дыши, – говорит он коротко, тихо, почти с раздражением. Так говорят люди, которые боятся сильнее, чем показывают.

Делаю вдох. Точный, глухой. Воздух будто царапает изнутри.

Он подходит ближе. Его ладонь ложится на мою лопатку – неловко, как будто он никогда этого раньше не делал. Не гладит. Не сжимает. Просто держит.

И эта простая опора – единственное, что сейчас не кажется чужим.

Мир всё ещё размытый, глухой, похожий на пустой коридор без дверей. Слова Генри повторяются в голове, но бессмысленно, как буквы на стенде в аэропорту, когда ты слишком устал, чтобы их читать.