Книга Контракт на любовь, страница 3 – Яра Славцева

Будто память Бориса — это семейный сервиз, который я неаккуратно поставила на край стола. Будто только ей было больно. Будто только она имела право на скорбь, а я — нет. Будто она забыла, кто именно вытаскивал её сына из запоев, прятал от детей разбитые кружки, выслушивал извинения утром и молчание вечером. Будто любовь отменяет усталость, страх и облегчение.

Да, облегчение тоже.

Это было самым страшным, самым стыдным моим чувством после смерти Бориса, и я никому о нём не говорила. Даже себе не до конца признавалась. Я плакала на похоронах, плакала ночами, плакала в ванной, чтобы дети не видели, но где-то глубоко под этой болью лежало другое, почти неприличное чувство: теперь дома тихо. Никто не орёт. Никто не хлопает дверями. Никто не дышит перегаром мне в лицо. Никто не смотрит на Захара так, будто тот виноват в том, что существует.

А потом мне становилось стыдно за это облегчение, и я начинала любить Бориса заново — в памяти, в хороших кусках, в тех редких вечерах, когда он был весёлым, добрым и почти тем человеком, за которого я когда-то вышла замуж.

Человеческая душа вообще удивительно жадная штука. Умеет одновременно держаться за боль и за облегчение, за любовь и за обиду, за память и за желание всё забыть.

Я выключила телефон, чтобы не написать Вере Павловне что-нибудь уголовно наказуемое, и вернулась к лисе. Лиса стала ещё более подозрительной. Я дорисовала ей шарф, снежинки и выражение морды, с которым можно или вести детей в лес за чудесами, или заманивать инвесторов в финансовую пирамиду.

Когда часы показали без двадцати одиннадцать, я закрыла ноутбук и пошла проверять детей. Степан спал, обняв Кешу, которого я так и не успела починить. Захар лежал с книгой, в наушниках, и сделал вид, что не заметил меня. Я поправила плед на его ногах и уже собиралась уйти, когда он вдруг сказал, не поднимая глаз:

— Она опять что-то сделает?

Я остановилась.

— Кто?

Он фыркнул так, будто я только что продемонстрировала уровень интеллекта комнатного растения.

— Бабушка.

Я прислонилась к косяку. В полумраке комнаты Захар казался старше своих лет — не одиннадцать, а все пятнадцать. В этом возрасте мальчишки не должны так смотреть. Не должны так быстро взрослеть. Не должны уметь по выражению лица матери определять, сколько сегодня в доме тревоги по шкале от «всё плохо» до «беги, пока можешь».

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я разберусь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что мне приходится.

Он снял один наушник и наконец посмотрел на меня. Взгляд у него был точь-в-точь мой, когда я смотрела в зеркало по утрам: усталый, злой и чуть-чуть обречённый.

— Если она нас выгонит, мы куда?

Дети умеют задавать вопросы, от которых у взрослого человека внутри всё осыпается штукатуркой.

Я вошла в комнату, села на край его кровати и провела ладонью по его волосам. Он не отстранился, и это уже было почти победой.

— Не выгонит, — сказала я.

— А если выгонит?

— Тогда мы что-нибудь придумаем.

— Например?

Я хотела ответить уверенно, по-матерински, как пишут в хороших книгах. Что-нибудь вроде: я найду выход, я всегда найду выход, я не дам вас в обиду. Но правда заключалась в том, что я не знала. Совсем не знала. И хуже этого чувства, пожалуй, ничего не было.

— Например, снимем другое жильё, — сказала я. — Или временно поживём у тёти Нади.