Книга Контракт на любовь, страница 1 – Яра Славцева

Говорят, человек ко всему привыкает. Я думаю, это враньё, которое придумали уставшие люди, чтобы не пугать друг друга правдой. К смерти не привыкают. К бедности — тоже. К тому, что в четыре утра твой младший сын стоит посреди комнаты в трусах с динозавром на коленке и рыдает так, словно рухнул мир, а ты должна быть одновременно психологом, мамой, врачом, богом и специалистом по ремонту игрушечных хвостов, вот к этому, может быть, и привыкают. Но не потому, что стало легче. Просто выбора нет.

Год назад Борис погиб в аварии, и моя жизнь не раскололась на «до» и «после». Это было бы слишком красиво, почти литературно. На самом деле она просто стала хуже. Намного хуже. Без музыки, без пафоса, без замедленной съемки. Просто однажды мне позвонили, и с тех пор всё время хотелось либо спать, либо выть. Иногда одновременно.

Первое время я жила как человек, которому выдали чужое тело и забыли инструкцию. Я забывала есть, но помнила, что Степану нельзя клубнику на голодный желудок. Я не могла вспомнить, какое сегодня число, но точно знала, где лежат чистые носки Захара и почему нельзя стирать его черную толстовку с серыми футболками. Я научилась отвечать на соболезнования голосом, в котором было ровно столько жизни, чтобы собеседник не вызвал скорую. Я даже научилась кивать в нужных местах, когда мне говорили страшную, бесполезную фразу: «Ты сильная».

Ненавижу эту фразу.

Люди вообще очень любят чужую силу. Особенно когда она им ничего не стоит.

Если бы у меня был выбор, я бы предпочла быть не сильной, а выспавшейся. Или богатой. Или хотя бы такой женщиной, у которой дети не дерутся зубной пастой в семь утра в однокомнатной съемной квартире. Но судьба, как обычно, проявила фантазию не там, где надо, и вместо приятной жизни выдала мне статус вдовы в двадцать девять, двоих детей, ворох долгов, свекровь с глазами налогового инспектора и привычку проверять баланс карты с таким лицом, будто там могут внезапно обнаружиться сокровища тамплиеров.

Не обнаруживались.

Я работала по ночам — рисовала иллюстрации для детских книг, учебных пособий, дешёвых развивашек, где счастливые звери с подозрительно белыми зубами учили малышей дружбе, буквам и тому, что солнце всегда улыбается. Солнце, может, и улыбалось. Я — не всегда. Иногда мне хотелось нарисовать вместо приветливого зайца женщину с кружкой холодного кофе, которая смотрит в пустоту и думает, что если ещё хоть один человек скажет ей «всё будет хорошо», она начнет бить лопатой. Но издатели, как ни странно, редко заказывают такую правду жизни.

С Захаром было сложнее всего. Ему было одиннадцать, и в этом возрасте мальчики уже отлично понимают, что мир — место несправедливое, но ещё не умеют с этим жить так, чтобы не резать словами самых близких. Он злился на всех: на меня, на школу, на погоду, на Бориса, которого одновременно любил и почти ненавидел, на себя за эту ненависть и на весь белый свет за то, что тот спокойно продолжал существовать. Когда ему становилось особенно плохо, он надевал наушники и включал свой рок так громко, что мне казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать не музыку, а подростковое презрение ко всей человеческой цивилизации.

Степану было четыре, и он переживал горе иначе. Он просто время от времени спрашивал: