Онлайн книга «После развода. И не друг, и не враг...»
|
А затем я, закончив кесарево и едва отойдя от операционного стола, просто упала в обморок в коридоре. Открывшееся кровотечение не смогли остановить. Костя ни в чём меня не винил — ну, кроме той нашей, последней, самой крупной ссоры уже перед разводом, но тогда мы просто на эмоциях обвиняли друг друга во всём подряд. А вот свекровь, которая пришла в больницу, пока я ещё лежала под капельницами, сразу начала с фразы «я же говорила», напоминаний о своих мрачных пророчествах и обвинений, что я и только я виновата в том, что потеряла нашего ребёнка. Для Кости это стало последней каплей, он буквально выдернул мать из палаты и их дальнейшего разговора я не слышала. Только потом, когда я немного поправилась, он вскользь упомянул, что всякое общение с ней прекратил. А я не сказала ему про то, что что-то чувствовала в тот день. Сначала, когда едва пришла в себя, ничего не соображала. Потом, когда накрыла боль от потери, мне вообще было ни до чего. А потом… потом просто стало поздно и бессмысленно. Ребёнка было не вернуть. Наш брак, разваливающийся по швам, тоже. Пытаться помирить мужа с матерью было бесполезно — я знала его упрямство. Но когда мы развелись и Костя уехал, я поехала к Ираиде. И продолжала ездить. Продолжала помогать. Воспользовавшись своими знакомствами, устроила её под присмотр и доплачивала за её содержание — когда уже не осталось никаких сомнений, что её болезнь начинает стремительно прогрессировать. Это была моя личная ответственность и моё искупление хотя бы части своей вины. Потому что она тогда была права. Если бы я сосредоточилась на себе, если бы оставила работу, если бы… если бы… если бы… Возможно, мой ребёнок, наш ребёнок был бы сейчас жив. Выпрямившись в кресле и встряхнув головой, прогоняю изматывающие мысли и воспоминания. Если для того, чтобы Костя приехал к матери, понадобится рассказать ему всё с самого начала… я расскажу. Видимо, просто пришло время сделать это и закрыть эту страницу своей жизни, теперь уже навсегда. Естественно, обо всех разговорах — тем более Тейхман всё равно уехал из больницы — я моментально забываю, когда ночью входит в роды одна из девочек, уже лежащих в отделении. А потом ещё одна поступает по скорой. Первая рожает как по учебнику, ну, там третьи роды, неудивительно. Зато вторая оказывается очень молоденькой — еле-еле исполнилось девятнадцать лет. И вот она как раз влетает в первичную слабость родовой деятельности. — Я уста-ала… сил не-ет… — только и слышно в предродовой, перемежающееся слезами и рыданиями. — Солнце моё, ты сейчас о ребёнке должна думать! — увещевает девчонку одна из акушерок смены. — Ты и ему хуже делаешь, и себе! — Больно… — всхлипывает та. Господи, ну совсем ребёнок… И вот такие дети рожают детей… — Отец где? — слышу вопрос, проходя мимо палаты, и хмурюсь. Зачем спрашивает? Ну ведь понятно, что раз на скорой одну доставили, значит почти наверняка с отцом там непонятно что. — Папу вызвали… на службу срочно… — Да не твой папа, а отец твоего ребёнка! — Нету-у у меня никого-о… только папа… Тьфу ты, чёрт. Бедный папа, который сейчас на неизвестной службе. Не успел дочку вырастить, а теперь ещё и внука растить. Или внучку. — Софья Андреевна, — зову врача-ординатора, которая сегодня дежурит, — сделайте ещё раз КТГ. Если с ребёнком всё спокойно, позовите анестезиолога и дайте девочке поспать час-два. Иначе она к потужному совсем без сил останется… |