Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 75 – Лиля Брук

Профессор Зайцев изобразил на лице вежливый интерес, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на злорадство. Ещё бы - конкурент получил публичную пощёчину, а он, Зайцев, остался в стороне, чистеньким наблюдателем.

А Сергей Александрович…

Он улыбнулся.

Это была та самая улыбка, которую я видела на новогоднем приёме - идеальная, отрепетированная, не имеющая никакого отношения к настоящим эмоциям. Улыбка, за которой могло скрываться что угодно: от полного безразличия до готовности убить. Он повернулся к ректору, слегка склонил голову - ровно настолько, чтобы жест выглядел уважительным, но не подобострастным.

— Безусловно, Иван Фёдорович, - сказал он ровным, бархатным голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка. Ни единой. Абсолютный ноль эмоций. Идеальный звукоизоляционный экран. - Я полностью поддерживаю это решение. Кадры должны расти. Молодёжь должна получать шанс проявить себя. Алиса Витальевна, - он посмотрел на меня, и его взгляд был абсолютно пуст, как у рыбы, вытащенной из воды, как у зеркала, в котором никто не отражается, - заслужила это. Поздравляю.

Формально, сухо, как обращение к чужому человеку, с которым вас связывают только служебные отношения. Как обращение к секретарше или лаборанту.

Но я видела его глаза. Вернее, я видела то, что было за ними.

Там, в глубине, под слоями самообладания, под маской светской любезности, под дорогим костюмом и безупречными манерами, клубилась такая концентрация ненависти, что у меня по спине пробежал холод. Буквально - я физически ощутила, как по позвоночнику прокатилась ледяная волна, от копчика до затылка. Это была не просто злость. Это была ярость, загнанная вглубь, спрессованная в тугой ком, но от этого не менее опасная. Ярость человека, которого публично, перед всем научным сообществом, поставили на место, указав на его - как это мягко назвал ректор? - возрастную «негибкость». Сказали: «Ты стар, ты не нужен, ты - прошлый век». Ярость хищника, которого оттеснили от добычи, и теперь он только и ждёт момента, чтобы вернуться и вцепиться в горло. И не просто вернуться - вцепиться так, чтобы мало не показалось.

Война.

Она только что перешла в новую, открытую фазу.

Я вдруг вспомнила лекцию по военной истории, которую слушала ещё на первом курсе у Вяземского. Мы проходили Пунические войны. Он рассказывал о битве при Каннах так увлечённо, будто сам там присутствовал. О том, как Ганнибал, карфагенский полководец, окружил превосходящую армию римлян и уничтожил её практически полностью. Тактика была простой и гениальной: дать противнику возможность прорвать центр, заманить его вглубь, в мешок, а потом захлопнуть ловушку с флангов. Римляне, уверенные в своей победе, сами себя загнали в западню.

Сейчас я чувствовала себя тем самым римским консулом, Теренцием Варроном, который только что одержал, как ему казалось, блестящую победу, прорвал центр вражеской армии и оказался в ловушке. Мы выиграли битву? Да. Грант наш, я - руководитель. Но настоящая война - она только начинается.

А Сергей Александрович… он был Ганнибалом. Отступившим, но не сломленным. Перегруппировывающим силы для решающего удара. Он принял поражение с улыбкой, потому что знал: война не окончена. Она только входит в решающую фазу.

И этот его взгляд - пустой, холодный, ничего не выражающий - был страшнее любых угроз. Потому что угрозы можно отразить. На них можно ответить, можно подготовиться. А пустоту - нельзя. Она просто есть. Она поглощает всё, что в неё попадает. И я только что шагнула в эту пустоту.