Книга Хозяин пустыни, страница 80 – Слава Доронина

Внутри пахнет сыростью, хотя днем было жарко и ни капли дождя с неба не упало. Откуда этот затхлый запах? Я стараюсь сохранить спокойствие, но нервы расшатаны, и как ни крути, все решения я принимаю сейчас из состояния дефицита. Один раз я уже оказалась в плену, второй раз точно не переживу. А что, если это семья Зары причастна к этому? Вдруг Ясину поставили ультиматум: его положение или я. И… очевидно, что я не настолько значима, чтобы ради меня рисковать всем?

Руки зачем-то больно стягивают веревкой. Я всхлипываю. Правду говорят: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».

— Куда вы меня везете? Что со мной будет? — спрашиваю уже на английском у мужчин, может, они хоть что-то скажут. Но ответа нет. То ли не понимают, то ли намеренно игнорируют.

Машина трогается, меня бросает в сторону. Я стараюсь не думать о Ясине, только проклинать тот день, когда мы с ним встретились.

Повязка на глазах впитывает влагу из моих слёз. Эмоции выходят из-под контроля. Я вспоминаю маму, детство, вину за смерть Артёма. Всё сжимается в горле, душит, кажется, что каждая клетка моего тела готова разорваться от страха, отчаяния. И если на яхте я не ждала спасения и мозг искал пути, как выбраться и спастись, то сейчас же я подавлена. Потому что тот, кто должен был спасти и помочь, сам отдал этим ублюдкам.

Я концентрируюсь на дыхании, на боль от верёвок, чтобы окончательно не скатиться в истерику. Придавленная безвыходностью, ищу кнопку «выключения» этого кошмара, хочу сойти с надоевшего аттракциона. И если это впрямь какая-то сделка и меня на что-то променяли, то лучше бы Ясин просто убил.

Спустя час или полтора машина замедляется и останавливается. Один из громил, не церемонясь, вытаскивает меня на улицу, я больно ударяюсь ногой.

Он тянет меня за собой, подводит, наверное, к чему-то большому, металлическому. Я слышу щелчок замка, скрип открывающейся двери. Сердце готово выскочить из груди. Каждый мускул кричит: убегай, сопротивляйся. Но руки связаны, тело словно затянуто тугой сетью, и любое новое движение похоже на пытку.

— Стойте! — вырывается хриплый крик. — Развяжите хотя бы глаза, прошу я. — И руки… Очень больно…

Удивительно, но одну из моих просьб выполняют. Повязку снимают, но руки не освобождают.

Тот, что справа, толкает меня вперед.

Каждый шаг отдается болью в запястьях, плечах. Сердце колотится как бешеное, но разум остро фиксирует детали: я чувствую запах машинного масла, слышу скрежет цепей, ощущаю неровный пол под ногами. Только как мне это поможет?

Меня подводят к какой-то двери, отворяют ее, заталкивают внутрь, и та закрывается за мной с лязгом.

Вокруг тьма. Можно было и не снимать повязку.

Я поворачиваюсь и стучу по железке связанными кулаками.

Нет ответа. Только шаги, удаляющиеся в пустоте и мое шумное, учащенное дыхание.

Спустя несколько минут глаза, привыкшие к полумраку, начинают различать, что в помещении, где меня заперли, есть стул, стол и, кажется, даже что-то похожее на кровать. Я аккуратно сажусь на нее и пытаюсь двигать запястьями, перекручивать веревку, ищу слабое место через адскую боль. Но тщетно.

Почему ее было не снять? Как я отсюда сбегу? Я дальше собственного носа ничего не вижу!

Вдруг слышу шаги и голоса. Мужчины говорят что-то на арабском. Под давлением страха мои инстинкты включаются на максимум: я ощущаю расстояние, амплитуду движений. Замок снова бряцает, и я вижу полоску света.