Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 510 – Рика Лав

— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я понимаю… Это… да, ты права. Хорошо. Хорошо, я все расскажу.

Она опустила голову, собираясь с мыслями, и когда подняла снова, лицо ее было решительным.

— Я расскажу вам все об Элоизе Костровой. Все, что знаю. Все, что она сделала.

Светлана

Санкт-Петербург, 2004 год

Есть вещи, которые нельзя развидеть, и после них твоя жизнь делится на «до» и «после», как по линейке.

Я думала об этом позже, много лет спустя, когда алкоголь и наркотики уже съели большую часть моего разума, когда Ассоль сбежала из дома в шестнадцать, когда Марика родилась с больным сердцем и я продала одну дочь ради спасения другой.

Думала о том, что если бы я тогда, в июне две тысячи четвертого года, просто пошла спать с головной болью вместо того, чтобы искать парацетамол, моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Может быть, я бы поступила на медфак, как планировала. Может быть, вышла замуж за кого-то приличного, родила бы детей, работала врачом в какой-нибудь Питерской поликлинике и жаловалась подругам на маленькую зарплату и очереди пациентов.

Но я полезла туда. И после этого уже ничего не было прежним.

* * *

Мама в последнее время вела себя странно, хотя если честно, Кострова Элоиза всегда была странной.

Она умела держать дистанцию даже с собственной дочерью, умела говорить так, что люди слушали и кивали, даже если не понимали и половины сказанного. Владелица трех цветочных магазинов в центре Питера, успешная бизнес-леди, которую соседи по дому на Невском и уважали, и побаивались.

Всегда при макияже, всегда в строгих твидовых костюмах с юбкой до колена, всегда с собранными в ракушку волосами и тонкой цепочкой на шее. Она никогда не повышала на меня голос, но от ее взгляда порой хотелось провалиться сквозь землю.

В нашей четырехкомнатной квартире на четвертом этаже я жила как в музее, где каждая вещь лежала на своем месте, где паркет натирали до блеска раз в неделю, где нельзя было громко смеяться или бегать по комнатам, где мама запирала дверь в свой кабинет на ключ и никогда не разрешала мне туда заходить.

Даже уборку там она делала сама, по субботам, когда я уходила на дополнительные занятия по биологии к репетитору.

А еще у нас дома иногда появлялись странные люди, с которыми мама запиралась в кабинете и разговаривала с ними часами. Я слышала обрывки фраз через дверь, когда проходила мимо в кухню за чаем или в ванную умыться перед сном, но никогда не могла разобрать ничего конкретного.

Голоса были приглушенными, иногда мама жеманно смеялась искусственным смехом. Потом дверь открывалась, оттуда выходили мужчины в строгих костюмах или женщины с папками под мышкой, мама провожала их до двери, они обменивались рукопожатиями, иногда ей целовали ладонь, и тогда гости уходили, не смотря даже в мою сторону.

Я не придавала этому значения.

Мне было семнадцать, через неделю мне исполнялось восемнадцать, послезавтра торжественная линейка с выдачей аттестатов о среднем образовании в школе номер сто двадцать три, а дальше вступительные экзамены на медицинский факультет Первого меда.

Моя жизнь была расписана по минутам, по дням, по месяцам вперед на несколько лет. Мама составила мне план карьеры еще когда мне было десять, и я следовала ему беспрекословно, потому что не знала, что можно как-то иначе. Что можно хотеть чего-то своего, отличного от маминого плана.