Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 173 – Рика Лав

— Нет, — перебил я твёрдо, сжимая её руки сильнее, поднося их к губам и целуя ее пальцы. — Нет, Ася! Твоё тело пыталось выжить единственным доступным ему способом. Иногда в аду единственный способ не сойти с ума — это найти хоть каплю ложного облегчения, даже если оно не настоящее. Это механизм защиты. Несправедливый, но это не твоя вина. Это вина того ублюдка, который поставил тебя в такие условия. Который использовал естественные реакции твоего тела как оружие против тебя самой.

Её научили, что удовольствие — это грех. Что её собственные ощущения — это доказательство вины. Боже, как же давно это продолжается? Сколько лет она носит эту тяжесть?

— Я помню, — выдавила она. — Помню это… эти… Помню, как всё внутри сжималось и… и… И когда сегодня утром ты… когда ты… и я снова почувствовала это… я подумала, что снова стала той… той тварью, которая…

— Стоп, — я поднялся резко, притянул её к себе, снова усаживая на стол, отчего она ахнула. — Ты не тварь и никогда не была ею. Ты жертва! Всё, что происходило с твоим телом тогда, было реакцией на травму. Это не твой выбор. Это не твоё желание. Это рана, вшитая в твои нервы, в мышцы, в память. И мы её вылечим, маленькая. Я помогу тебе. Но для начала ты должна перестать винить себя. Должна дать себе разрешение чувствовать то, что чувствуешь, со мной, не оглядываясь на прошлое.

Моя девочка. Моя родная, сильная, сломанная девочка. Больше никто тебя не обидит. Я отстранился, взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. Слезы снова потекли по ее щекам, медовые глаза смотрели на меня, распахнувшись, как у лани.

— Потому что сейчас с тобой я. И я никогда, слышишь, никогда не причиню тебе зла. Я буду беречь тебя. Каждую твою слезинку, каждый вздох, каждый стон. Твои стоны для меня — это святыня. Они говорят, что ты жива, что способна чувствовать со мной, способна любить меня. И я сделаю всё, чтобы они звучали только от радости, а не от боли. Обещаю тебе это, маленькая.

Она рыдала теперь открыто, громко, безудержно, и слёзы лились рекой, но это были уже другие слёзы. Слёзы освобождения. Слёзы человека, который впервые за годы услышал, что имеет право не ненавидеть себя.

Услышал, что он… не монстр.

Я покачивал ее в объятиях, прижимая к груди, целуя в макушку, шептал бессвязные обещания, клятвы. И сам дал самому себе обещание в этот момент:

«Я найду того, кто сделал это с ней. Найду и уничтожу. Но сначала верну ей то, что он отнял. Верну ей право быть счастливой».

— Я боюсь, — прошептала она мне в грудь, ее ладони осторожно легли на мой торс, она обвила его руками и воткнулась в меня обои, прячась. — Боюсь поверить. Боюсь впустить надежду, а потом… если ты уйдёшь… если увидишь, какая я на самом деле…

Я отстранил её, поднял подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Тогда не верь словам. Проверяй меня, колючка. Испытывай меня каждый день. Я даю тебе право на недоверие, даю право на сомнения, право оттолкнуть меня, если станет страшно. Но дай и мне право быть рядом. Дай право доказывать и исправлять ошибки. Дай нам шанс, Ася. Один-единственный, маленькая.

Она смотрела на меня долго, изучающе, и в уже родных глазах, сквозь пелену слёз, медленно пробивался новый свет. Не надежда даже. Решимость. Решение попробовать, несмотря на страх.