Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 158 – Рика Лав

Мир сузился до маленькой, яркой точки в центре телефонного экрана, где на заставке была фотография Маркики. Всё остальное — стены, свет, звуки — ушло в серую, беззвучную муть. Звук, вырвавшийся из меня, был похож на стон раненого зверя, которому перерезали сухожилия:

— Почему ты не с ней⁈ Где ты⁈ — я захлёбывалась, не находя слов, которые могли бы выразить весь этот ужас.

— Да заткнись! — огрызнулась она, и в трубке послышался шум, скрежет, будто телефон вырывали из её рук. — Чего орешь, дура? Всё равно не помочь! Денег нет! Эгоистка бессовестная, ты могла бы получше работу найти! — Связь прервалась с коротким, издевательским гудком.

Я снова и снова набирала номер. «Что с ней? Какое состояние? Какой прогноз? Какая палата? Хотя бы номер палаты скажи!» Мне не отвечали.

Я отупев стояла посреди служебной комнаты. Холод проникал уже не сквозь тонкие стены, а изнутри, из самой глубины, где только что умерла последняя, крошечная надежда. Холод был промораживающим душу насквозь.

И тогда снова скрипнула дверь. Вошла Катя.

Она уже была в своей яркой модной курточке, с сумкой через плечо. Молча, оценивающе посмотрела на моё лицо, на сведённые судорогой пальцы, бессильно сжимающие телефон, на мои глаза, в которых, наверное, читалось всё.

Потом её взгляд, равнодушный и опытный, упал на свои ногти, будто она разглядывала сколотый лак.

— Ну что? — тихо, без эмоций спросила она. — Решилась? Или будешь тут сопли распускать, пока сестрёнка…

— Хватит! — вырвалось у меня, но это был уже крик бессилия.

Во мне бушевали, смешиваясь в кровавый коктейль, все стадии горя: «Этого не может быть, это сон, я проснусь», «Почему я? Почему она? Почему мы?», и наконец — торг.

Медленный, ползучий, подлый, извилистый, как червь, торг. «А что, если… всего один раз? Всего несколько минут. И Марика будет жить. Разве её жизнь не дороже? Разве я не должна всё для неё? Ты же всё равно когда-нибудь… с кем-нибудь. Влюбишься, выйдешь замуж, отдашься. Или не влюбишься, а просто… так получится. Так хоть будет за что-то важное. За её жизнь. Это не продажа, это… жертва. Да, жертва. Благородная жертва».

Катя, словно прочитав мои извилистые мысли, произнесла вслух самый страшный, самый циничный и потому самый неотразимый аргумент, добивая последние остатки сопротивления:

— Пять минут делов — и деньги твои. Ты же всё равно когда-нибудь с кем-нибудь трахнешься. Не замуж же тебя кто возьмёт, с такой-то семьёй. Так хоть — за дело. Не за поцелуйчик пьяный в подъезде, после которого ещё и посмеётся. А здесь — чистая сделка. Ты — ему. Он — тебе. И сестра жива. Чего тут думать-то?

Мой взгляд упал на экран телефона. На нём, как оберег, как последнее напоминание о свете, была установлена фотография Маркики, сделанная в роддоме на мой старый потрескавшийся телефон. Её крошечное, сморщенное личико, её глазки, её пальчики, цепко вцепившиеся в мой палец с силой, которой, казалось, у неё не могло быть.

Беззащитные. Обездоленные всем на свете — любовью, заботой, здоровьем — пальчики. И я… я была всем, что у неё было из нормального.

Я кивнула, почти бездыханно. Это был не жест согласия. Это был кивок капитуляции.

Катя странно и криво усмехнулась — не радостно, а как-то обречённо, будто видела в моём лице себя несколько лет назад.