Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 19 – Лера Корсика

— Какая правда? О чем вы?

Маргарита Петровна посмотрела куда-то мимо меня, в стену, словно видя там прошлое.

— Сергей… он не первый раз так поступает. Эта ваша… Кристина — не первая. Были и другие.

Воздух вырвался из моих лёгких. Мир не рухнул — он и так уже лежал в руинах. Но эти слова были как лопата, добивающая то, что ещё шевелилось.

— Были… — прошептала я. — В смысле?

— Он давно тебе изменяет. Всегда изменял. И люди это знали, не только я. Одна ты была слепа в своей любви. Ну, не всегда, но… с того момента, как дела у него пошли действительно хорошо. Лет десять, наверное. — Голос её звучал устало и горько. — Были ассистентки. Были клиентки. Были вот такие… старые подружки, — она с презрением выдохнула последнее слово. — Я знала. Он… иногда даже не скрывал от меня. Думал, мать поймёт, поддержит. Или просто хвастался.

— И вы… молчали? — мой голос был хриплым от невыплаканных слёз. — Вы покрывали его?

Она встретила мой взгляд. В её глазах не было стыда. Была усталая, старческая горечь и холодная ярость.

— Я пыталась его вразумить. Говорила, что он губит семью, теряет тебя. Но он… он считал, что имеет право. Что он всем обеспечивает, а значит, может позволить себе слабости. Я надеялась, что это пройдёт. Что он нагуляется и одумается. Что ты… не узнаешь. Для семьи. Ради детей. У Лизоньки был такой сложный переходный возраст, а Степа совсем малютка…

Она замолчала, давая мне впитать этот яд. Десять лет. Десять лет лжи. Десять лет, пока я верила в нашу настоящую любовь, он развлекался на стороне. И его мать, этот символ строгой морали и семейных ценностей, знала и молчала.

— Почему… почему вы говорите мне это сейчас? — спросила я, чувствуя, как по щекам, наконец, текут горячие, безмолвные слёзы.

— Потому что вчера он перешёл черту, — её голос стал стальным. — Он не просто изменил. Он привёл эту… особу в ваш общий дом. Устроил позор на глазах у всех. И назвал тебя сумасшедшей, когда ты защищала своё. Это уже не слабость. Это — подлость. И я больше не намерена это покрывать. Ты — мать моих внуков. Ты — та, кто держала этот дом все эти годы. А она… — свекровь махнула рукой, — мимолётная потаскуха. И он этого не понимает. Значит, ему нужно объяснить. Жёстко.

Она встала, поправила жакет.

— Теперь ты знаешь. Вставай, умойся. Решай, что будешь делать. Но делай это с открытыми глазами. А не как дура обманутая, какой он тебя пытается выставить.

И, не дожидаясь ответа, она вышла, оставив меня наедине с самой страшной правдой. Правдой, которая была горше любого скандала.

Теперь я знала — моя прекрасная жизнь была не разрушена вчера. Она была красивой, прочной ширмой, за которой уже много лет скрывалась труха и ложь.

Слова свекрови жгли изнутри, как расплавленный металл.

«Десять лет. Не первый раз. Она знала. Все знали…»

Каждая фраза вбивала в сознание новый гвоздь. Я лежала и смотрела на узор на обоях, пытаясь мысленно приставить эти факты к картине нашей жизни — к совместным ужинам, семейным праздникам, его заботе, когда я болела. Ведь наверняка были предпосылки? Как же так произошло, что я не видела и не слышала ни-че-го?

Все это оказалось декорацией. За ней шла другая жизнь. Параллельная. Постыдная и бесконечно обидная.

Гул в ушах нарастал, грозя поглотить целиком. Если я останусь здесь, в одиночестве, я сойду с ума. Мысли начнут ходить по кругу, выедая последние силы.