Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 18 – Лера Корсика

Зачем? Этот вопрос бился в висках вместе с пульсом. Этот дом, этот достаток, эта картинка успеха — всё, что мы строили двадцать пять лет… зачем? Чтобы однажды лежать вот так, в пустой комнате собственного дома, чувствуя, как мир рассыпается в труху? Чтобы твой муж называл тебя больной дурой, защищая… кого? Любовницу?

Чтобы праздник, который ты готовила неделями, закончился зелёным пятном на скатерти и ледяным, молчаливым осуждением знакомых?

После этой ночи во мне что-то сломалось окончательно. Не плакала. Не злилась. Просто лежала. Нервный срыв? Возможно. Когда эмоций так много, что система даёт сбой, и остаётся только тихий, непрерывный гул и полная неспособность пошевелиться или принять решение. Я не знала, что делать. Совершенно. Даже встать с кровати казалось подвигом.

Под утро, в предрассветной синеве, я услышала торопливые шаги по лестнице, скрип открывающейся двери в кабинет, через полчаса — звук открывающихся гаражных ворот.

В пять утра он уехал. К ней? На важные дела? Первого января?

Неважно. Важно было то, что в нашем разрушенном доме он не смог остаться ни на один лишний час. Его также терзало и крутило.

Как моя жизнь, такая прочная и ясная ещё вчера утром, рухнула в один миг?

Я забылась тяжёлым, беспокойным сном, но ненадолго.

Стук в дверь был настойчивым, но не грубым. — Катя, можно? Голос был знакомый. Он был низким, спокойным, с привычными нотами строгости. Свекровь. Маргарита Петровна.

Дверь открылась, и в комнату, ёжась от утренней прохлады, вошёл сначала Степа, всклокоченный и немного угрюмый.

За ним — Маргарита Петровна. Она была одета, как всегда, безупречно — твидовый костюм, аккуратная причёска. Но на её обычно невозмутимом лице читалась тревога. И не просто тревога — какое-то решительное, тяжёлое знание.

— Мам, мы приехали подарки под елкой искать, а их там нет! Что случилось? Ты заболела, мам?

— Вот же блин, — я устало села на кровати, — Степочка, я…

Свекровь быстро осмотрела меня и пришла к неутешительным выводам.

— Бабушка меня забрала, — пробормотал Степа, не глядя на меня. — Ты вчера вечером странная была. — Иди на кухню, внучек, там Галина тебе сюрприз приготовила — мягко, но не допуская возражений, сказала свекровь. — Позавтракаешь, потом разберемся с подарками. Степа послушно вышел, с облегчением покидая поле необъяснимого взрослого напряжения.

Маргарита Петровна закрыла дверь и пристально посмотрела на меня, лежащую в постели, в том же вечернем платье, наверняка смазанном макияже и с пустыми глазами.

— Вставать надо, Екатерина, — сказала она без предисловий. — Лежание ситуацию не исправит.

Я лишь слабо мотнула головой, не в силах найти слова.

Она вздохнула, подошла к креслу у окна и села, выпрямив спину. Её руки сложились на коленях — привычный, властный жест.

— Слухи, конечно, уже ползут, — начала она безжалостно прямо. — Не все детали, но суть… я догадываюсь. И вижу твоё состояние. Неудивительно.

Она помолчала, будто собираясь с силами для чего-то очень трудного.

— Катя, я пришла не для утешений. Утешения сейчас — ложь. Я пришла сказать тебе правду. Ту, которую, видимо, мой сын так и не решился тебе открыть. Или открыл, назвав тебя сумасшедшей.

Меня пронзило ее ледяным спокойствием, словно сотни игл вонзились под кожу. Я приподнялась на локтях, вглядываясь в её суровое лицо.