Книга Одержимые, страница 148 – Витольд Гомбрович

Гнетунская с докторшей были на седьмом небе от счастья. Сеанс, да еще и с Лещуком!

Они выбрали уютный угловой кабинет с круглым столом. Задернули шторы, сбоку поставили неяркую лампу – таковы были скромные, но столь волнующие приготовления.

Хинч объяснил Лещуку, что́ собирается с ним сделать. Тот не возражал. Хинч даже не подозревал, до какой степени Лещук испугался, услыхав, что находится во власти каких-то таинственных сил. Эта новость, которая могла бы потрясти и более образованного человека, простого паренька прямо-таки раздавила. Значит, в него вселился дьявол? В тонкости Лещук не вдавался. Если потусторонние силы – значит сам дьявол. Он не верил. Не мог поверить. Но все свидетельствовало в пользу этого предположения. Так или иначе, в нем сидело что-то ужасное, Лещук это чувствовал.

И отвращение, смешанное со страхом перед самим собой, лишило его последних сил.

Майя не станет участвовать в сеансе – ее присутствие было невозможным из-за Лещука.

— Приготовьте все, какие только сможете раздобыть, средства для того, чтобы можно было привести человека в чувство и перевязать раны. И ждите в соседней комнате, – распорядился Хинч.

— Раны?

— Да. Неизвестно, что может произойти.

Все расселись вокруг стола. По правую руку от Лещука – Хинч, по левую – профессор, далее обе дамы и молодая пара. Приготовили бумагу и блюдце. Хинч подходил к делу очень осторожно. Для начала он решил провести обычный сеанс с блюдцем.

— О-о-о, движется, – прошептала перепуганная докторша, увидев, как после четверти часа нервного ожидания блюдце дрогнуло и заскользило по бумаге.

Если докторша относилась к этому с благоговейным страхом, то панна Гнетунская, напротив, в глубине души была убеждена, что все это «липа», «фокусы» и «обман», и потому всячески гримасничала и презрительно надувала губы.

Однако блюдце двигалось по бумаге все быстрее и решительнее. Вдруг оно остановилось, указав нанесенной Хинчем черточкой на букву Я. За ней очень скоро последовали М, А.

— Яма, – шепотом прочитала докторша.

— Не подсказывайте, – одернул ее ясновидящий.

А блюдце все повторяло одно и то же слово. Оно бесновалось. Металось по бумаге, выскальзывая из пальцев участников сеанса, и твердило:

— Ямаямаямая…

— Как тебя зовут? – спросил Хинч.

Резкое движение блюдца.

— Фрая.

— Фраер, – насмешливо передразнила Гнетунская.

— Яфрама, – простучало блюдце.

— Повтори! – приказал Хинч, который с напряженным вниманием пытался вникнуть в смысл этого бормотания.

— Фраяма, – ответило на этот раз блюдце и тут же добавило: – Нет.

— Не хочешь говорить?

— Нет.

— Почему?

— Свинец, – сообщило блюдце и замерло.

— Упрямится, – прошептала докторша.

— Даже если оно снова начнет двигаться, то все равно ничего нам не скажет, – проговорил слегка охрипшим голосом профессор, – потому что черточка стерлась.

— Как так?

Это была правда. Черточка, которую Хинч нарисовал карандашом на блюдце, почти стерлась.

— Свинец, – повторил Хинч и встал. – Подождите-ка, я принесу карандаш.

— У меня есть карандаш, – сказала Гнетунская.

Но Хинч, словно не слыша ее, вышел и спустя мгновение принес небольшой черный карандаш. Провел им новую черточку на краю блюдца, и все снова склонились над столом.

Тут докторша вдруг перепугалась:

— Я ухожу!

— Не разрывайте цепь! – грозно воскликнул ясновидящий. И в тот же миг блюдце снова пришло в движение. Словно взбесившись, оно металось по столу, дергалось, съезжало на самый край, грозя упасть и разбиться. Это была ярость. Неистовство столь безрассудное и в то же время очевидное, что у всех возникло ощущение, будто перед ними находится какой-то охваченный паникой зверек.