Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 40 – Лилия Тимолаева

— Это вы сделали ночью? — спросил он.

— Мы.

Слово вырвалось само, но оказалось правильным. Агата у буфета перестала переставлять кружки. Тимон у стола находок поднял голову. Марта ничего не сказала, но встала чуть ровнее.

Остен это заметил.

— Кто «мы»?

— Марта Сквозняк вела путевые отметки. Тимон Клеш отвечал за выгрузку и багаж. Агата Вьюн организовала зал и буфет, а также опознала часть украденных станционных вещей. Пахом Сверч сдал ключи от грузового двора после выявления возможных нарушений. Местные служащие помогли с переносом и списками.

— Пахом сдал ключи добровольно?

— После разговора со мной и замечания станции.

— Станции?

Я указала на главную доску.

— Она вывела, что его ключи просрочены.

Остен поднял глаза к расписанию. Доска в этот момент пустовала. Затем, словно не желая выглядеть невоспитанной, вывела короткую строку:

«Запись подтверждена».

Он смотрел на эти слова несколько секунд.

— Она редко подтверждает чужие решения.

— Я заметила, что она вообще редко делает что-то ради удобства людей.

— Вы говорите о станции так, словно она личность.

— После первой ночи здесь трудно делать вид, что это обычное здание.

— Опасная привычка.

— Какая?

— Оправдывать беспорядок характером места.

Мне захотелось ответить быстро и колко, но я сдержалась. Это был не Крамм, которого хотелось вывести из равновесия. Остен Грай был другим противником. Он не давил мерзкой лаской и не прятался за бумажной дымкой. Он стоял передо мной как холодная стена: ровная, крепкая, построенная не из злобы, а из решений, которые когда-то кому-то помогли выжить.

С такой стеной нельзя бодаться лбом. Нужно искать дверь.

— Я не оправдываю, — сказала я. — Я пытаюсь понять правила, чтобы навести порядок. Вот журнал находок, вот жалобы, вот список ключей, вот записи кассы. Коробка с вашей печатью внутри.

Он прошёл к столу.

Тимон отступил, но остался рядом. Агата подошла к буфетной стойке, откуда всё видела. Марта положила путевой журнал рядом с моими листами.

Остен снял перчатки.

Руки у него были сильные, с длинными пальцами, без украшений, если не считать кольца с тем же знаком звезды и колеса. Никакой лишней роскоши. Только власть, которой не надо блестеть, чтобы её заметили.

Я открыла журнал на записи о коробке.

— Найдена под ступенью ночного багажного вагона, — сказала я. — Свидетели перечислены. В кассовой книге запись принята.

— Где коробка?

Я открыла кассовую дверь.

Она щёлкнула без сопротивления, и это почему-то придало мне больше уверенности. Ночью я назвала себя назначенной хозяйкой, и станция согласилась. При Остене дверь тоже открылась. Значит, хотя бы перед кассой я не самозванка.

Коробка лежала на столе, там, где я оставила. Печать темнела в утреннем свете.

Остен подошёл и остановился так резко, что я почти физически почувствовала перемену.

До этого он был собранным. Теперь собранность стала жёстче.

— Это не моя печать, — сказал он.

У меня внутри всё провалилось.

— Марта сказала, что это герб рода Грай.

— Герб — да. Печать — нет.

— Тогда чья?

Он молчал так долго, что даже Агата перестала шуршать за стойкой.

— Моего брата, — наконец произнёс Остен. — Эрика.

Зал словно отступил от нас.

Я вспомнила всё сразу: слова Златы о том, что Эрик уехал третьим северным рейсом после исчезновения смотрителя; мнение Остена, что станция проглотила его брата; детский чемоданчик с биркой 3-05; багажную бирку 3-17 из комнаты смотрителя. И теперь — коробка с печатью Эрика Грая, найденная в ночном вагоне без пассажиров.